- IN MEMORIAM -
Юрий Яковлевич Фиалков
Рассказы
1. Со студентами на кукурузе
2. Теория валентности, или разговор о Некрасове в казенном доме
3. Как изгнать нечистую силу
4. Нейтрализация в желудке
5. Бюкс и ковшик
6. Метод чернения серебра
7. Диметилкарбинол
8. Комплексный подход
9. Аккуратность составителей энциклопедии
10. Занимательное автороведение
11. Нетрадиционные методы анализа
12. Майор и колба
13. Бдительный военпред
14. Химическая цензура
15. Донос на профессора
* * *
1. Со студентами на кукурузе

Начало 1956/57 учебного года я проводил в Баштанском районе Николаевской области со студентами силикатного факультета КПИ. События этого месяца запомнились мне основательно. Молодые ли годы тому причиной, или впрямь для меня, насквозь городского, встреча с сельхозглубинкой оказалась впечатляющей — не знаю. Но рассказать кое о чем стоит.

Совхоз в одном из неблизких районов отнюдь не центральной области. Сто пятьдесят студентов, добрая половина из которых была старше меня. И я один — для них начальник, судья, прокурор, адвокат, врач, мамка и нянька. Я же и учетчик, бухгалтер, делопроизводитель. К тому же я еще и хранитель девичьей чести и достоинства: местные хлопцы каждую ночь, хватанув самогону, лезут в сарай, отведенный девам на постой. Поэтому мне приходится спать в сенях, укладываясь в качестве живого шлагбаума поперек двери. Ранней ночью об меня спотыкаются местные ловеласы, а поздней ночью по мне шаркают тапочками барышни, вкусившие до отвала арбузов.

Ломаем кукурузу. План на человека в день — центнер. Девочки, а их большинство, вырабатывают едва половину. Поэтому каждый вечер приходится выслушивать нарекания от директора совхоза — ражего детины, который никогда не был трезвым, но не был и пьяным. Парадокс кажущийся, так как я, пораженный тем, какое количество самогона он в себя вливает, однажды не удержался и спросил:

— Сколько же ты можешь выпить?

Он тут же показал, что это был вопрос не мужа, но мальчика-дилетанта, поскольку уточнил:

— Це як — щоб начальство не помітило, чи щоб жінка не помітила?

Исходя из того, что жена ранее может учуять криминал, я остановился на последнем варианте. Директор отнесся к задаче ответственно. Он долго — минуты три — размышлял, прикидывал и, наконец, выдал результаты расчетов:

— Кіло двісті...

Кстати, о самогоне. В селе перед каждой хатой, именно перед, а не за, стоит стационарно вмазанный в печку самогонный аппарат. С раннего утра перед аппаратом сидит на корточках хозяин хаты и ждет, когда пойдет продукт, который должен загореться на пальце. Это означает, что аппарат начал выдавать кондицию. В первый же вечер бабка, у которой меня поселили вместе с тремя студентами, за ужином, не говоря ни слова, поставила перед нами глечик самогону. Я, понятно, попросил убрать. Будущие интеллигенты скрипнули зубами.

Живущая одиноко бабка, как выяснилось потом, гнала самогон для продажи. Студенты жаловались, что им всю ночь не дают спать бабкины клиенты. Мне было все равно, так как я по ночам работал Полканом перед опочивальней девиц. Однажды, все же отведав бабкиного зелья, не утерпел и вмешался. Посоветовал общеизвестное: спалить свежие кости (при этом образуется уголь с очень развитой поверхностью, отличный адсорбент) и дважды профильтровать через золу продукт. После этого моего единственного в жизни практического применения знаний по коллоидной химии двор хозяйки начал гудеть от клиентов, а сама бабка похвалялась всему селу:

— От у мене мешкає прохфесор з міста, такий вже розумний, такий розумний — чисто все знає!

Эта реклама, которая в городе могла быть сочтена криминальной, здесь крепко поспособствовала увеличению моего авторитета в глазах местного населения. Предпринимались даже попытки сманить меня в более комфортабельное жилище, но я остался верен бабке.

Еще об одном достижении народной мудрости по части выпивки. Как-то я коротал вечер со сторожем баштана, который под воздействием принесенного мною «Плодовоягодного» пришел в отменное расположение духа. Где-то около полуночи он подмигнул мне и поманил на край баштана. Там он отыскал несколько особенно крупных арбузов, улегся на землю и стал по очереди прислонять мохнатое ухо к каждому из них. Дед находился в трезвом уме и твердой памяти, поскольку употребленной им в честь моего прихода бутылкой «Плодового» упиться было невозможно. Тем более непонятным было, какие тайны подслушивает дед у арбузов. Наконец, выбрав один из арбузов, дед разбил его, рубанув твердой ладонью, вытянул припасенную загодя алюминиевую ложку и предложил:

— Отведай!

Поднеся ложку с мякотью ко рту, я ощутил чрезвычайно неприятный запах.

— Давай, давай! — подбадривал меня сторож.

Я глядел на него недоверчиво, опасаясь подвоха. Дед рассмеялся, отобрал у меня ложку и стал с видимым удовольствием выскрёбывать арбуз, гнуснейшее зловоние от которого распространялось волнами. Покончив с трапезой, дед поманил меня в курень и показал... шприц. Будь это сегодня, я решил бы, что дедок подался в наркоманы. Но тогда... Все оказалось и проще, и сложнее. Выбирая по известным ему признакам наиболее сахарные арбузы, дед впрыскивал им прямо на грядке порцию дрожжей. Процесс, который там начинался, давал какие-то жалкие проценты алкоголя. Сторож потреблял эту малоаппетитную смесь, пренебрегая миазмами образующихся параллельно со спиртом побочных продуктов.

В редкие минуты отдыха я вырывался из расположения вверенного мне гарнизона и бродил по окрестностям. Сразу за селом я набрел на погост с россыпью старинных и сильно разрушенных памятников, под каждым из которых лежал, как можно было прочесть на полустертых надписях, кто-то из Овсянико-Куликовских. Очевидно, здесь некогда было родовое имение этого знатного украинского семейства, многочисленные представители которого имели земли на юге России.

Тут надобно сделать небольшое отступление. За несколько лет до этого, году в 1948-м, ремонтируя Одесский оперный театр, строители обнаружили какую-то клетушку, забитую различным хламом, среди которого оказались партитурные листы «Симфонии на открытие Одесского оперного театра» Овсянико-Куликовского. Находка неизвестной ранее симфонии само по себе событие достаточно неординарное, но главным было то, что симфония датировалась 1809 годом и имела номер 21(!). Восклицательный знак тут поставлен не случайно. До этого считалось, что первая русская симфония была создана Римским-Корсаковым в 1865 году. А тут выясняется, что еще в начале XIX века в Одессе или где-то поблизости творил композитор, который написал по крайней мере двадцать одну симфонию. Музыковеды встревожились и засуетились: запахло диссертациями и монографиями. Особенно забеспокоились украинские историки музыки. Причина очевидна — первые симфонии украинских композиторов появились только в советское время. И внезапно забрезжила возможность отодвинуть нижнюю границу украинского симфонизма более чем на столетие. Кстати, симфония Овсянико-Куликовского, написанная на блестяще разработанные украинские темы, действительно превосходна. Я был на ее первом исполнении дирижером Климовым летом 1951-го года, впоследствии приобрел пластинку с записью симфонии и часто слушал ее с удовольствием. Вернувшись в Киев, я сообщил об этом Инночке Комаровой — преподавателю кафедры истории музыки Киевской консерватории, и стал невольной причиной переполоха: большая группа музыковедов ринулась в Баштанку, рассчитывая, по-видимому, там разыскать предыдущие двадцать симфоний внезапно появившегося классика украинской музыки. С чем вернулись — понятно. Часто думал потом, как именно и в каких выражениях характеризовали меня муздеятели.

Заключительная стадия пребывания на кукурузе ознаменовалась событием если и не трагическим, то, безусловно, очень неприятным. Было начало октября, и уже дней пять непрерывно шли дожди. Сидеть в этой ситуации в совхозе было бессмысленно, но дело в том, что во время дождей николаевская глина становилась абсолютно непроходимой. В ней застрял бы даже танк Т-34. Чиненым же перечиненым грузовикам нельзя было высунуть из гаража и бампер. К счастью, запас хлеба был у нас достаточен, и мы перешли на однообразную диету — хлеб с арбузами, благо жили на краю необъятного баштана. Однажды вечером подошли ко мне две девицы и сказали, что их подруга, видимо, серьезно заболела, так как у нее сильно поднялась температура. Я взял свой лекарственный мешок и тут же отправился пользовать больную, чем ранее занимался здесь небезуспешно. Однако, войдя в сарай, я понял, что дело скверное: температура была за сорок. Я принялся пичкать больную анальгином и аспирином, но безрезультатно. Часа в два ночи девочка потеряла сознание и стала бредить. И тогда ее подруги, испугавшиеся не меньше моего, сообщили, что моя пациентка несколько дней назад сама сделала себе аборт...

Тут уж раздумывать не приходилось. Я разбудил пять самых сильных парней, мы завернули девочку в одеяло, вышли в темень под сплошной дождь и пошли, поминутно оскальзываясь и падая, по хватающей за ноги глине к шоссе, которое было в двенадцати километрах. Когда мы выбрались к шоссе, уже рассвело, и мы принялись ловить машину, чтобы попасть в Николаев. Не тут-то было! Шоферы в редких по раннему времени машинах, завидев сборище големов, смахивающих на ожившие авангардистские скульптуры, поскольку мы были обмазаны толстым слоем глины, которую не было времени счистить, объезжали нас и прибавляли скорость. Пришлось прибегнуть к приему, который позднее использовал режиссер Гайдай: взявшись за руки, мы перегородили шоссе перед очередным грузовиком, идущим в сторону Николаева. Вышедшему с монтировкой шоферу объяснили ситуацию. Отправив троих хлопцев обратно, с двумя остальными я погрузил находившуюся в глубоком беспамятстве девочку, и мы понеслись в Николаев. В первой больницу принять больную отказались, во второй — то же самое. Николаевская медицина явно не хотела увеличивать показатель смертности. Получив отворот от приемного покоя в третьей, я психанул. По-видимому, небритый тип, в глиняном панцыре, изрыгающий к тому же темную хулу на самую гуманную в мире медицину, произвел впечатление, и нашу больную приняли. Далее все обстояло так. Я отдал ребятам последнюю полусотню и велел самостоятельно добираться до нашего отряда. Умолил симпатичную старушку медсестру допустить меня до телефона в ординаторской и позвонил в Киев, попросив родителей выслать мне в Николаев денег на имя моей старушки благодетельницы. Ночь я провел в холле больницы. Назавтра, получив денег, отъелся и устроился на постой в Доме колхозника. Мою же подопечную с помощью пенициллина, который тогда еще действовал лихо, быстро — в три дня — привели в такое состояние, что я мог ее оставить и уехать в Киев, куда к тому времени уже отбыл мой отряд.

Больше я со студентами «вытягивать» сельское хозяйство, к счастью, не ездил.

* * *
2. Теория валентности, или разговор о Некрасове в казенном доме

Году в 1962-м или 1963-м, придя в редакцию «Украинского химического журнала», чтобы оставить рукопись статьи, я увидел сидевшего там в одиночестве ответственного редактора, академика Украинской академии Анатолия Кирилловича Бабко — одного из самых видных аналитиков страны. Он находился в состоянии, представлявшем собою сложный коктейль из задумчивости, раздражения, недоумения и растерянности. Я положил на стол секретаря редакции статью и вознамерился уходить, но академик меня остановил.

— Прочитайте! — протянул он мне листки.

Я взял неряшливые страницы, напечатанные на какой-то древней машинке, и посмотрел на заголовок. Статья называлась примерно так: «Новая теория строения материи». Автор — учитель труда одной из киевских школ. Дело понятное. Ниспровергатели основ упорно преследуют институты и редакции проектами вечных двигателей и схемами строения Вселенной. Пожав плечами, я взглянул на Анатолия Кирилловича, не понимая, чем могло его озадачить творение очередного доморощенного гения.

— Прочитайте! — еще раз просительно-настойчиво повторил редактор.

Прочитал. Автор утверждал, что им доподлинно установлено: атомы химических элементов в нейтральном состоянии представляют собою маленькие жесткие шарики. Вступая в химические реакции, они начинают обтесывать друг друга, приобретая число граней, равное валентности элемента. Одновалентным водороду, натрию и фтору учитель труда, обнаруживая хорошую фантазию, приписал форму ленты Мебиуса. Закончив чтение, я выразительно указал на корзину для бумаг, стоявшую подле редакторского стола.

— В корзину? — внезапно возбудился ответственный редактор. — Тогда почитайте вот это! — Он протянул мне две бумажки.

На первой из них под титулом «Секретариат ЦК КПСС. Канцелярия» было начертано примерно такое: «В ЦК КПУ, отдел агитации и пропаганды. Направляем Вам статью имярек «Новая теория строения материи» и предлагаем решить вопрос о целесообразности ее публикации на страницах какого-либо из республиканских периодических изданий». На второй бумаге под титулом «ЦК КПУ. Отдел науки» значилось: «Ответственному редактору «Украинского химического журнала» академику А.К.Бабко. Отдел науки ЦК КПУ считает целесообразным опубликовать прилагаемую статью в вашем журнале, снабдив ее по усмотрению редакции примечанием «В порядке дискуссии».

— Что, у этого типа ТАМ рука?

Анатолий Кириллович пожал плечами.

— А если им разъяснить? — скудоумно предложил я.

— ИМ?! — горестно усмехнулся академик с интонацией, которая тянула на пять лет со строгой изоляцией.

— Но ведь журнал станет посмешищем, если такое напечатать!

Анатолий Кириллович сокрушенно качнул головой в сторону сопровождавших статью директив.

— А вы с автором беседовали? — полюбопытствовал я.

— Беседовал. Он следующий опус готовит, о том что вкус соединений зависит от степени заостренности граней.

— Может, я попробую с ним поговорить? — предложил я свои услуги в этой цугцванговой ситуации.

— Не поможет... — затравленно произнес академик.

— Поможет! — самонадеянно заверил я, решив про себя, что не родился еще учитель труда, с которым нельзя было бы столковаться с помощью бутылки.

— Попробуйте, — дал разрешение Анатолий Кириллович, вложив в согласие максимум скепсиса.

На следующий день я поехал в одну из окраинных школ Киева и, разыскав учителя, сразу понял, что моя миссия обречена на провал. Потому что увидел перед собою человека с глазами ультрамариновой голубизны, в которых светились неукротимый порыв к познанию мира и вера в возможность этого познания. Стало понятно, что такой грубый инструмент, как бутылка, в данном случае не просто неуместен — оскорбителен. Доказывать подобным фанатикам абсурдность их построений безнадежно — это, впрочем, было ясно еще до встречи с ниспровергателем. Оставалось одно: играть с новатором на его поле в его же игру.

— Статья ваша очень интересна! — заявил я ниспровергателю с убежденностью, которая должна была снять любые подозрения моего собеседника в подвохе. — Настолько интересная, что мы должны сделать все, чтобы ваше открытие стало достоянием Родины. И ее гордостью. Навсегда. Вы, конечно, уже направили заявку на открытие в Комитет по делам изобретений и открытий?

— Н-н-нет... — ответил учитель труда. — А зачем?

— Как — зачем?! — вопросил я, вложив в восклицание как можно больше испуга. — Ведь если это напечатают, а у вас не будет диплома об открытии, то американцы это в пять минут присвоят себе. И все уйдет к ним.

— Что же делать? — всполошился учитель.

— Не-мед-ленно заберите статью из журнала и посылайте в Москву, в Комитет! — решительно порекомендовал я, спихивая моего клиента другим инстанциям. — Когда получите диплом, то немедленно к нам, напечатаем сейчас же. В другой журнал не отдавайте. И запомните: пока не получите диплом, никому ни слова — шпионов-то сколько, сами понимаете.

— Спасибо! — проникновенно поблагодарил учитель меня, Иуду. — Конечно, это правильно. А скажите, денег мне за открытие дадут?

— Дадут, — с готовностью посулил я, быстро теряя уважение к самородку.

— Уж очень они мне нужны! — страстно заверил собеседник. — Тогда я смогу наконец построить микроскоп.

— А зачем его строить? — удивился я. — За те деньги, какие вам отвалят за открытие, вы сможете купить любой микроскоп.

— Любой? — снисходительно улыбнулся учитель моему невежеству. — Нет еще такого микроскопа, в который можно рассмотреть атомы. А я такой построю обязательно! — заверил он меня. — Да, кстати, — спохватился новатор. — А какой из атомов легче всего рассмотреть в микроскоп?

— Уран, конечно, а еще лучше плутоний, — посоветовал я и удалился.

Вернувшись в редакцию с благой вестью и застав там на этот раз только ответственного секретаря Савелия Исааковича Спивака, я сообщил ему о своей виктории, которую мы тут же отметили неизрасходованной бутылкой. И смеялись. Нам было весело.

Но не зря, ох не зря излагает на запредельных нотах певец Градский, что ничто в этой жизни не проходит бесследно. Через год-полтора, когда я уже забыл об этой истории, посчитав ее забавной, не более, ночью (!) раздался телефонный звонок. Голос, в котором металла было больше, чем в домне, сообщил, что говорят из республиканского Комитета государственной безопасности. И Комитету крайне нужно, чтобы я сейчас, именно сейчас, в половине третьего ночи, к ним пожаловал, и что машина за мной уже выехала.

Времена были, конечно, не те, что лет 30 назад. Но от этой конторы никто никогда ничего хорошего не ждал. Поэтому я стал одеваться, размышляя, следует ли мне прихватить с собой зубную щетку и бельишко. Извинения приехавшего майора за то, что меня беспокоят в такое неурочное время, мало успокоили, ибо из самиздата все мы знали об оттенках и подоплеках гэбистского политеса.

По прибытии в хорошо знакомое киевлянам здание на улице Владимирской я был введен в скучную комнату, где восседал человек в партикулярном платье, поздоровавшийся со мной весьма прохладно, чтобы не сказать холодно. Стало зябко.

В тягостном молчании прошло минут пять, когда дверь отворилась и в комнату вошли двое: конвоир и некто державший руки за спиной, в котором я признал создателя нового учения о строении материи. Я недоуменно уставился на него.

— Вы встречались когда-нибудь с этим человеком? — со знакомыми по революционным фильмам модуляциями осведомился у меня хозяин кабинета.

Я подтвердил, что да, встречался.

— А ты этого человека знаешь? — показал на меня гэбист.

Учитель труда утвердительно кивнул.

— Тогда назовите его фамилию! — предложил дзержинец учителю.

Новатор, понятно, фамилии моей не знал. Не знал, естественно, его реквизитов и я, так как, конечно, успел позабыть фамилию, значащуюся в статье и сопроводительных к ней бумагах. Я ожидал, что хозяин сейчас станет обличать нас в запирательстве, но он бросил конвоиру:

— Уведите! — и, только когда за учителем затворилась дверь, предложил мне сесть. — Откуда вы знаете об уране и этом, как его... плутонии? — огорошил меня начальник странноватым — назовем это так — вопросом.

Я помолчал, не зная, что ответить.

— Это с вашей подачи он ходил по киевским научным учреждениям, пытаясь выяснить, работают ли они со стратегическими материалами?

Я с возможной краткостью описал чекисту историю нашего знакомства и сознался, что действительно в конце нашего разговора, состоявшегося весьма давно, упоминал об уране и плутонии.

— Вот именно это меня и интересует, откуда вам стало известно об уране и плутонии! — объяснил гражданин начальник причину любопытства к моей особе.

— Из книжек...

— Книжек?! — насторожился гэбист. — Каких это еще книжек? И как они к вам попали?

Тут уже настала очередь дивиться мне.

— Таких книжек много, а как они ко мне попали, и не упомню.

— А тех, кто вам их передал, тоже забыли?

Это кафкианство начало меня раздражать, и, хотя в этой конторе давать волю эмоциям вроде бы не стоило, я осведомился раздраженно:

— Вы можете пояснить, что вам надо?

— НАМ, — многозначительно выделил начальник местоимение, — НАМ надо знать, каким образом просочились в население сведения об уране и этом... как его, плутонии.

— Сведения об уране и плутонии, — сказал я с понятным облегчением, — могли просочиться в население, например, через учебник Некрасова.

— Некра-а-асова? — с радостным сарказмом протянул гражданин начальник. — Некра-а-асова? А Пушкин об этом ничего не писал?

И до общения с чекистами я предполагал, что в этом ведомстве сидят не Сократы и не Спинозы. Но радости оттого, что гипотеза подтвердилась, не ощутил...

Меня споро отвезли домой и привезли обратно с «Курсом общей химии» Б.В.Некрасова издания 1954 года. Под бдительным оком чекиста я написал объяснение о том, что об уране и плутонии я узнал из этого учебника, а именно из текста на страницах 588–599. После чего был отпущен.

Судьба новатора-самородка мне неизвестна, но хочется думать, что его не посадили. Я рассказывал эту историю друзьям. Некоторые из них смеялись. Последними ли?..

* * *
3. Как изгнать нечистую силу

Эта история приключилась в 1953 году. Письмо из колхоза в отдаленном районе Киевской области было адресовано Центральному Комитету Коммунистической партии Украины. Оттуда оно было спущено в Киевский горком КПУ. Горком переправил письмо в Ленинский район г. Киева, откуда оно последовало в партком Киевского университета, где я занимался на четвертом курсе химического факультета и руководил студенческой лекторской группой университета. Тетрадный лист, на котором было написано письмо, по периметру плотно обрамляли резолюции, последняя из которых предписывала секретарю парткома КГУ «рассмотреть и оказать действенную помощь».

Почему именно студенческие лекторы должны были помочь колхозникам, парткомовский деятель растолковывал мне с модуляциями, которые подчеркивали не столько сложность, сколько трепетную деликатность воздвигаемой передо мной проблемы. А в письме значилось:

«Уважаемые партийные руководители! Очень просим вас прислать к нам кого-нибудь из партийной власти, так как у нас в селе завелась нечистая сила. Она смердит в поле, и народ дрейфит там работать. Своими слабопартийными силами вывести не можем. А отец Прокоп святить место отказался».

Челобитная была подписана председателем колхоза и секретарем партийной организации.

Неуместно для 1953-го года остря, я заметил, что это письмо следует переслать в Киевскую епархию. Парткомовец посуровел и раздельно и веско, будто вкручивая трудно поддающийся шуруп, объяснил, что я, братец, ничего не понял. Письмо подписано секретарем — сек-ре-та-рем! — партийного бюро колхоза. Понял? — пар-тий-ного! Если на это письмо прореагировать партийным или даже комсомольским инстанциям, то выйдет, что они, инстанции, всерьез принимают заявление о нечистой силе.

Вот почему решили обратиться к лекторской группе, которой и надлежит бороться с религиозным дурманом. Теперь ты понял?

Теперь я понял. И на следующий день вместе с двумя коллегами-лекторами отправился в первую в своей жизни командировку в Рокитянский район.

По прибытии на место назначения после обозревания пейзажа сразу стало ясно, что если в этом селе и водится хоть какая-нибудь сила, то уж безусловно нечистая: Геракл, обозрев тамошнюю коровью ферму, удалился бы с суетливой поспешностью, не оглядываясь. Впрочем, зло, согласно выданной нам диспозиции, водилось не здесь, а на поле за фермой. Куда нас и повели авторы слезного письма, предупредив, что чертяки вылазят в основном по ночам.

Местность была самая что ни на есть обыкновенная, и никакой нечистой силой здесь не пахло. Впрочем, пардон, именно пахло. Скорее, даже смердело. Амбре что-то напоминало, но предаваться воспоминаниям я не стал, так как мы сочли за благо отойти подальше.

— Это что! — хором сказали председатель и партсекретарь. — Вы ночью увидите, какая тут страхолюдь!

Посулив это, колхозные руководители увели нас подальше от греха, не приведя, впрочем, к благочестию, ибо предложили вместе с нами готовиться к ночному. После второй мы стали начальству неинтересны, ибо наше дилетантство стало постыдно очевидным. Мы, университетские, принялись друг перед другом подводить под увиденное пока еще неясную естественно-научную базу. Колхозные же руководители обсуждали свои дела, среди которых немаловажное место занимала проблема, куда девать с полтонны перекисшего молока: коровы и свиньи есть отказываются, а в пруд не сольешь — рыба сдохнет.

За этими разговорами стемнело. Руководители, приняв по последней, тревожным шепотом пригласили нас следовать за ними.

Выйдя за ферму, мы сразу увидели над указанным днем местом рой огоньков. Огоньки были такие крупные, что всякого рода светляки исключались — это было ясно даже нам, городским.

Подошли поближе. «Светляки» вырывались из-под земли и тут же с треском лопались, крепко при этом воняя.

И тут вспомнилось: лекция по неорганике на первом курсе и профессор Избеков, рассказывающий нам про фосфин. Именно такой чесночный запах ощущали мы, когда ассистент показывал нам на лекции эксперимент с получением PH3. Конечно, при той концентрации фосфина, какая была в атмосфере большой химической аудитории, запах по сравнению с миазмами на колхозном поле был «Шанелью №5», но общее явно ощущалось.

Моих химических знаний четверокурсника достало на то, чтобы сразу шугануть шальную мысль о том, что внесенные в почву фосфорные удобрения могли встретиться с каким-то сверхсильным восстановителем, который перевел фосфат в фосфин. Тем более что председатель колхоза заверил нас, что удобрения на это поле сроду не вносились.

— Вероятно, кто-то когда-то закопал сюда что-то химическое, — выдвинул я рабочую гипотезу (помнящие песню из звездного советского телесериала «Следствие ведут знатоки» о том, что кто-то где-то порой честно жить не хочет, могут получить известное удовлетворение, сравнивая степень конкретности этих двух утверждений).

Тут партийный секретарь внезапно возбудился:

— А как же! Помню, осенью сорок первого тут пару дней стояла воинская часть и они готовили бутылки против танков.

Сказанное озарило допрежь темную проблему ярким сиянием. Мы, дети войны, были конечно же наслышаны про «коктейль Молотова» — раствор белого фосфора в керосине. Возникло более чем очевидное предположение, что тара с неиспользованным белым фосфором была закопана. За годы лежания в земле тара прохудилась (прокорродировала?), и фосфор, лишенный контакта с воздухом, восстановился до фосфина.

Фосфин... Аналог аммиака... Стало быть, надо всю эту химию обработать чем-то кислотным. — Ведите меня в магазин! — с суворовской решимостью определился я.

— Так, может, после в магазин, — озаботился колхозный председатель, — а сначала это дело провернуть. А уж если невтерпеж, то я пошлю кого-нибудь и они мигом принесут. И не магазинное, а чего поядренее.

— Пару бутылок уксуса мне нужно!

— Уксуса?! — дуэтом ужаснулись оба колхозных руководителя. — Что, в Киеве уже уксус потребляют?

Мой монолог о наличии у атома фосфора в фосфине свободной электронной пары, охотно присоединяющей протон, у колхозного начальства сочувственного отклика не нашел.

Сбегавший же в магазин малец сообщил, что уксуса там нет. И тут, вдохновленный своим диагнозом, я осведомился у руководителей:

— А что, молоко ваше давно скисло?

— Да уж да-а-вно... — недоуменно переглянувшись, сказали разом председатель и секретарь.

— Давайте его пустим в дело!

— Если бы его можно было — в дело, то не стали бы ждать твоего приезда! — с горечью заметил председатель.

— Будем им заливать фосфор! — изложил я диспозицию.

— А акт, что молоко на это пошло, ты подпишешь? — радостно встрепенулся председатель.

Через полчаса состоялась единственная в своем роде акция: дезактивация продуктов восстановления фосфора прокисшим молоком, которое, кстати, пахло не хуже, чем фосфин. Акт был подписан.

Нас провожали с триумфом банкетом и предлагали приезжать еще.

* * *
4. Нейтрализация в желудке (См. также)

Эта история произошла в один из вечеров какого-то из 1960-х годов. Проходя мимо лаборатории физической химии, я услышал доносившиеся оттуда какие-то непонятные звуки — не то уханье, не то стоны.

Заглянул. И увидел зрелище, которое привело бы в смятение человека с куда более прочными нервами, чем у меня: посредине зала стояла, растопырив руки и вопия, какая-то девица. Из девичьих уст при каждом вопле извергалась пена такой интенсивности, какая была бы под силу разве только новенькому огнетушителю. Вокруг девицы бегал мертвенно-бледный доцент Владимир Семенович Г. в состоянии, явно близком к обморочному.

Выяснилось вот что (подробности, понятно, узнал позже). Тем вечером к Г., сидевшему в одиночестве в своем кабинете, зашла девица и, проявив неплохую химическую эрудицию, сказала, что запачкала блузку ржавчиной и потому просит щавелевую кислоту, чтобы удалить пятно.

Попроси дева сулему, Владимир Семенович безусловно ей не дал бы. Но щавелевая кислота? К тому же студентка, которая знает, что оксидное железо образует растворимые оксалаты...

Просимая кислота была ей вручена. Дева тут же, выйдя в коридор, заглотнула назло неведомому подлецу, гнусно воспользовавшемуся девичьей доверчивостью, несколько граммов химиката. Это количество щавелевой кислоты, к ее удаче, было существенно меньше того, от которого бедные обманутые девушки перемещаются туда, где в хитонах разгуливают по райским кущам, в то время как обманщики расплачиваются за содеянное, доходя до кондиции в кипящей смоле. Но жечь в девичьем нутре начало здорово. Так сильно, что девица тут же передумала возноситься наверх, тем более, что подлец пока оставался здесь, внизу.

Поэтому дева вернулась к доценту и, рассказав о содеянном, попросила ее спасти. Помертвев от ужаса, Владимир Семенович, все же не потерявший химического самообладания, трясущимися руками приготовил концентрированный раствор бикарбоната натрия и влил деве в глотку. Дальше — понятно. Любой восьмиклассник, имеющий по химии тощую тройку, легко подсчитает, что при взаимодействии двадцати граммов питьевой соды с кислотой выделится 6 литров углекислого газа.

Эти 6 литров в считанные секунды превратили деву в средних размеров дирижабль. От чего ее организм не воспарил, но принялся стравливать излишний газ.

Дева, придя в себя, поспешно удалилась, даже не оставив визитной карточки. Я же принялся приводить в порядок, хотя бы относительный, Владимира Семеновича, на что потребовалось гораздо больше времени, чем на спасение жертвы.

* * *
5. Бюкс и ковшик

1953 год. После четвертого курса я прохожу практикум на Славянском содовом комбинате, на который нас, университетских, незнамо зачем послали. Цех каустика (едкого натра). В один из дней в конце смены всех, в том числе и нас, сгоняют на профсоюзное собрание цеха.

Начальник цеха в выражениях, которые свидетельствуют об отсутствии у него дипломатического образования, кроет коллектив, а пуще всех главного технолога. Оказывается, ОТК стал часто браковать конечный продукт из-за повышенного содержания в нем соды.

— Причем непонятно то, — волнуется начальник цеха, — что брак идет неравномерно по сменам. В одной смене все в порядке, а потом другая смена через каких-нибудь часа четыре гонит брак.

Начальники смен, бия себя по негнущимся спецовкам, заверяют, что все выполняют, не отходя ни на миллиметр от буквы и духа регламента.

Оратор, подгоняемый крутыми репликами главного инженера, по-донбасски доходчиво разъясняет, что будет с теми сменами, которые будут катить брак. С тем и расходимся.

На следующий день я обращаю внимание на уже примелькавшуюся картину. Лаборантка цеховой лаборатории Людочка, сильно влиявшая на производительность труда халатиком, на котором была лишь одна пуговица, далеко не всегда задействованная, набрав в ковшики пробы расплавленного каустика, останавливается у соседнего участка. Причина задержки — аппаратчик Федя, с которым Людочка начинает привычную игру: Федя пытается ее ущипнуть где распахнутее, а Людочка, держа в каждой руке по пятку джезв с раскаленным расплавом, увертывается. Игра нравится обоим и длится минут сорок, пока Федя с сожалением не принимается за выпуск очередной порции плава.

Я тут же бегу в лабораторию, беру бюкс с притертой крышкой и ковшик для забора расплава и заполняю ими выходящий из аппарата плав. Через время, равное примерно времени игрищам лаборантки с аппаратчиком, я отправляюсь в лабораторию и оттитровываю содержимое на соду. Результаты оказались разительными: в бюксе 0,3%, в ковшике 1,7%. Удивляться нечему: участок Феди находится аккурат над котельной.

Оформляю рационализаторское предложение: забор плавов проводить не в ковшики, а в бюксы. Рацуху горделиво подкрепляю уравнением: NaOH + CO2 = NaHCO3.

Где-то через полгода получаю по почте перевод на 600, понятно, дореформенных рублей. Редко когда мне удавалось в моей жизни зарабатывать деньги так легко.

* * *
6. Метод чернения серебра

Профессор Максим Андреевич Конников (имя, отчество и фамилия изменены) долгие годы работал в одном из областных украинских вузов. Был незаурядным электрохимиком. Руководил кафедрой — толково и полезно.

Я состоял в штатных проверяльщиках института, где служил Конников. Кто не помнит тучи комиссий, вечно и всегда что-либо и кого-либо проверяющих?! Это явление было специфическим порождением советской власти, продиктованным стремлением чиновников всех уровней уйти от ответственности.

Мое участие в едва ли не ежегодных комиссиях по проверке чего-нибудь в этом институте проходило по обычному шаблону: накануне приезда я звонил Конникову, к приезду был готов акт проверки возглавляемой мною комиссии, я делал по тексту пару незначительных замечаний, и, пока акт перепечатывали, мы проводили с Конниковым время в беседах за кофе и не за кофе. Однажды в разгар такой беседы раздался телефонный звонок. Конников снял трубку, состоялся короткий разговор, и Конников, извинившись, ушел, сказав, что его приглашает ректор.

Максим Андреевич вернулся очень скоро, и это был уже совсем другой Конников: бледный, с трясущимися руками и, главное, выпаливающий в окружающую среду такие выражансы, знание которых и владение которыми было трудно предположить у этого человека, безусловно интеллигентного как по форме, так и по содержанию.

Очень круто изъясняясь, Конников поведал мне о причинах своего волнения. Когда он вошел в кабинет ректора, там сидел хорошо им известный помощник первого секретаря обкома. Люди старшего и среднего поколений, которые еще помнят физию этого партийного функционера, ставшего под конец карьеры Председателем Президума Верховного Совета УССР, очевидно, согласятся, что она почти символически отражала режим. Ректор извиняющимся тоном сказал, что помощник пришел с поручением Хозяина. Поручение и впрямь было неожиданным.

Некоторое время назад областной Хозяин ездил в составе делегации к каким-то кавказским народам. Там каждому члену делегации вручили по громадному кинжалу, целиком сделанному из серебра. Но то ли кинжалы были сработаны умельцами недавно, то ли кунаки перестарались и перед вручением отдраили их до блеска, но тонкий вкус областного наместника взбунтовался: сиять могут кухонные ножи, а серебряные кинжалы должны соответствовать своему благородству, отливая старинной чернотой. Вот и командировал Хозяин своего холуя во вверенный ему химико-технологический институт, сказав, видимо, нечто вроде: «Пусть эти дармоеды хоть раз займутся делом».

Ректор, полагая, что чернь на кинжал могут навести электрохимики, пригласил Конникова. Тот, скрывая понятное недовольство, сказал, что сделать это можно, так как процесс электрохимического сульфидирования, в результате которого серебро покроется черными разводами, осуществить в общем нетрудно.

— Вот и ладненько! — одобрил помощник. — Орудуйте! — Конников взял кинжал и направился орудовать.

— Э-э, — остановил профессора помощник, — вам я его не дам. Стоит он сколько — соображаете? Здесь делать будете, при мне. — Михаил Андреевич пожал плечами, вышел в недоумении и, дойдя до кабинета, дал волю чувствам, распиравшим его.

— Неужели эта ... полагает, что я сопру этот долбаный кинжал?! — все более повышал профессор градус неформальной лексики.

Это кипение могло для пожилого человека закончиться плохо, поэтому я предложил Конникову посодействовать в облагораживании секретарского кинжала. Потребовалась серная печень (смесь полисульфидов щелочных металлов). Когда ее принесли, я вызвался идти в ректорские апартаменты и принять участие в процессе.

Помощник первого секретаря обкома оказался таким, каким и положено быть высокопоставленному прихвостню, — мордатым и наглым жлобом. Он даже не удосужился протянуть руку, когда ему представляли меня.

— Валяйте! — царственно разрешил он начать манипуляцию.

Я откупорил банку с серной печенью. Тому, кто хоть раз обонял амбре, какое выделяет эта смесь, не надо объяснять, что это такое. Тот же, кому не довелось выдерживать это испытание, — все равно не уразумеет. Тугая волна смрада ударилась в помощника, который взвился и чуть ли не бросился бежать.

— Куда?! — остановил его Конников. — Без вас не будем, а то еще потом скажете чего...

Помощник, лицо которого приняла замысловатый оттенок, какой не значится в самых полных альбомах цветности, прилип к стулу, и его кадык стал судорожно дергаться. Я нарочито медленно оторвал кусок ветоши, зажал его пинцетом, вымазал в реактиве и, разместив кинжал на отполированном ректорском столе, стал наводить чернь. Серебро тут же покрылось разводами сульфида. Но быстро отпускать на волю помощника было жалко, и я сказал, что операцию следует минут через 15 повторить.

При известии о таком громадном промежутке времени помощник забыл о своем долге и дематериализовался.

Ректор, криво усмехнувшись, сказал:

— Зачем вы его так? — И пошел распахивать окна.

— Зачем? А затем, что бы знал... этакая! — снова взорвался Конников, не разнообразя определений.

— ... — то он и впрямь — ... —, задумчиво подтвердил ректор, — но ведь сюда еще неделю нельзя будет зайти.

— Ну, это уж ваши проблемы! — не без злорадства заметил Конников.

Ровно через 15 минут в дверь всунулся помощников кумпол, который страдальчески осведомился:

— Можно забирать?

— Только сначала взвесьте! — сказал Конников мстительно.

Помощник за дверью втянул воздух, с выпученными глазами вбежал в кабинет, схватил кинжал и, не дыша, столь же стремительно удалился.

— Вот..! — в унисон подтвердили незыблемость своих убеждений ректор и Конников. Я мысленно присоединился к их мнению, добавив — тоже про себя, — что это определение в равной степени относится как к холую, так и к его хозяину.

— А что делать! — сказал ректор, обращаясь больше к себе, чем к нам.

Делать и впрямь было нечего. Разве только запить горький привкус от общения с КПСС. Что мы немедленно и сделали и лишь после этого отправились подышать свежим воздухом.

* * *
7. Диметилкарбинол

В начале 1970-х внедряем на одном из украинских заводов технологию получения цианата натрия (не путать с цианидом!) высокой степени чистоты. При лабораторных исследованиях выяснилось, что для перекристаллизации продукта подходят только: а) метанол; б) этанол; в) ацетон. При разработке уже непосредственно заводских регламентов оказалось,что против «а» категорически возражает санэпидстанция; на «б» накладывает табу милиция (кражи спирта и опять же — пьяные эксцессы); наконец, «в» отвергает пожарная инспекция. Таким образом, упало и пропало все — и на трубе, пардон, в реакторе, не остается ничего.

Грустно совещаемся в кабинете директора, всячески обсасывая и облизывая вечное славянское «что делать?».

— Да, — вдруг спохватывается директор, — а у Петровича, как я помню, ацетон цистернами льется.

Тут же с главным инженером отправляемся к Петровичу — директору соседнего завода.

Веселый крупнотоннажный Григорий Петрович улыбается и говорит:

— Чего ж соседям раду (совет) не дать? Дам и даже без бутылки, хотя с бутылкой оно будет ядренее. Вы, дурни, в регламенте, который пожарникам сунули, так, конечно, и шкрябанули — ацетон?

— А что ж еще писать? — недоумеваю я.

— Ди-метил-кар-би-нол!! — отчеканивает Петрович.

— Ну и что с того? — замечаю я снисходительно. — Что в лоб, что по лбу!..

— Дурень, он дурень и есть! — необидно, даже ласково бросает мне директор. — Это для тебя одно и то же. А у пожарников в их списке никакого диметилкарбинола не значится.

— Ну, вы даете! — восхитился я и польстил: — Сразу видно, что по органике в институте пятерки не зря получали.

— Ага, — согласился Петрович. — Не зря. Только я окончил техникум гостиничного хозяйства.

* * *
8. Комплексный подход

Где-то в конце 1960-х сумеречные головы из украинского Минвуза, ошалев — то ли от безделья, то ли от обилия конского навоза в «Приме», дармовой по случаю находившейся по соседству от министерства табачной фабрики, решили, что вузы должны представлять им для утверждения планы научной работы.

И как-то раз я был вызван к ректору Плыгунову, который, недоуменно пожимая плечами, сказал:

— Нич-ч-ч-его не понимаю. Все химические темы, кроме одной, в министерстве зарубили. Чем они могли им не понравиться, ума не приложу. И чем утвержденная тема лучше других? Поезжай туда и выясни, какого рожна им надо.

Поехал. Химией в Управлении научных работ министерства ведал какой-то хрыч, судя по кашляющему мату, которым он перемежал каждое слово, — отставник, а по ниспадавшим брылам, которые вызвали бы бурное восхищение в правлении клуба собаководов, — бывший полковник, не меньше. Я выстелил перед ним простыни с научной тематикой и полюбопытствовал, чем понравившаяся Минвузу тема отличается от отвергнутых.

— Ха! — усмехнулся хрыч моей непонятливости. — Смотри! — ткнул он щербатым ногтем в утвержденную тему. — Читай: «Комплексные соединения меди с моноэтаноламином». Понял: комплексные! Партия как учит нас? Комп-лек-сно подходить к решению задач. Вот и подходите!

* * *
9. Аккуратность составителей энциклопедии

Одну из глав в своей первой детгизовской книжке «Девятый знак», вышедшей в начале 1960-х, я начал с истории о бенедиктинском монахе Лоренцо Пика из монастыря Святого Назера. История повествовала о том, как Лоренцо Пика, занимаясь по поручению папы Климента V поисками философского камня, случайно наткнулся на способ приготовления термокраски — композиции, изменяющей при нагревании свой цвет и возвращающей его при охлаждении. Все это было придумано от начала до конца и являлось откровенным подражанием «Золотой розе» Паустовского. Кроме того, там я ввернул незнамо зачем фразу о том, что, дескать, телескоп был изобретен моим вымышленным героем еще за 200 лет до Галилея.

Спустя лет 20 я наткнулся на справочник по химии для школьников, изданный не где-нибудь — в Москве, где указывалось, что термокраски впервые были найдены ученым монахом Лоренцо Пика в XIV веке. Еще через несколько лет в одной ученой книге по истории науки и техники, в «Хронологии научных открытий», помещенной в конце издания, я узрел имя моего героя как автора уже двух изобретений — телескопа и термокраски. Очевидно, поэтому при упоминании Галилея «Хронология» отмечала, что великий Галилео обогатил науку выдающимися открытиями в области физики, но об изобретении телескопа ничего не говорилось. Мало того что гения тиранила святая инквизиция, так еще и я лишил его самого знаменитого открытия.

К счастью, вся эта галиматья, львиную долю ответственности за которую несут составители словаря и «Хронологии», черпающие сведения из научно-художественной литературы для среднего школьного возраста, не попала в «красное» издание Большой Советской Энциклопедии и уже хотя бы поэтому не получила распространения, а то мне бы этот грех не отмолить.

Впрочем, в этом прегрешении повинен не я один: с такой степенью достоверности частенько делалась история на Руси, особенно советская.

* * *
10. Занимательное автороведение

Читая статьи в научной периодике, можно подчас узнать неожиданное. В научном плане – это понятно. Но нередко и многое другое. Видимо, настало время учредить в науковедении новый раздел – автороведение, в задачу которого должно входить получение вненаучной, но от этого отнюдь небесполезной информации при анализе подписей под научными статьями. Приводимыми ниже примерами я хочу проиллюстрировать возможности и сферы применения автороведения. Конечно, фамилии авторов плотно закодированы и сделано все, чтобы догадаться о персонажах было невозможно и уж в любом случае – очень трудно. Ни с одним из тех, кто здесь скрыт за буквенными символами, я не знаком ни лично, ни эпистолярно.

Еще в 1950-х годах я заинтересовался статьями югославского химика П. Т-ча, которые он в основном публиковал в журнале "Гласник хемиского друштва", из-за чего пришлось выучиться читать по-сербски, что оказалось совсем нетрудно. Т-ч, судя по тому, что он начал публиковаться еще с начала 1930-х годов (вместе с одним из основателей югославской Академии наук Пушиным), был человеком уже немолодым. В начале 1950-х среди его соавторов в статьях появилась некая Милица Л-р. Прошел год-полтора и новая серия статей вышла под авторством "П. Т-ча и Милицы Т-ч", а спустя пару выпусков журнала авторами уже значились "Милица Т-ч и П. Т-ч". Увы, скоро это соавторство прекратилось, ибо в очередной совместной статье после имени П. Т-ча стоял трефовый туз, что в западной научной периодике означает перемещение автора работы в мир, где заранее известно все, даже состав аддуктов серной кислоты с эфирами.

Следующая статья этого цикла была подписана лишь одной Милицей Т-ч, после чего имя мадам в "Гласнике" более не появлялась. Всплыла она года через три в Канаде, где начала печататься с маститым химиком R. G-i. Надо полагать, что Милица была хороша собой и умело этим обстоятельством распоряжалась. Так или иначе, но тандем "R. G-i and Milica T-ch" с непостижимой для пуританской Канады скоростью трансформировался в "R. G-i and Milica R. G-i". Стоит ли говорить, что еще через год-полтора уважаемый R. G-i составил компанию П. Т-чу? Вдова же исчезла с химического горизонта и больше не печаталась. А может быть, еще раз сменила фамилию?

Хороша эта история еще и тем, что ее можно обрамлять в различные интонации: нравоучительные, назидательные, юмористические, можно даже подпустить легкую скабрёзинку...

* Из авторского указателя реферативного журнала «Химия» за 1967 год можно узнать, что Д. в этом году опубликовал: статей – 67, монографий – 3, справочник – 1. Держу пари, что Д. занимал должность отнюдь не младшего научного сотрудника.

* В 1970-х годах на протяжении примерно трех лет выходил цикл статей, подписанных одним и тем же коллективом авторов: Б. С. Е-ский, С. Б. Е-ский, Л. Б. Е-ская и Ж. Вопрос: кто делал статьи – сам папа Е-ский? чада его? замыкающий кавалькаду Ж? Желающие могут считать вопрос риторическим.

* Около двадцати лет в различных журналах публикуются два цикла работ из одного учебного института: первый цикл в области термодинамики – авторы З. и И., второй – по синтезу производных гетероциклов, авторы И. и З. Соавторы – несомненно, приятели. Опять же, и со списком печатных работ у них все в порядке.

* В 1977-79 годах К. публиковал работы по рассеянию рентгеновских лучей в жидкостях; в 1980-84-м – по радиолизу органических кристаллов; в 1985-88-м – по комплексообразованию f-металлов в растворах; в 1989-92-м – по фазовым переходам в солевых системах. Все работы – с разными соавторами. Хотелось бы думать о К. хорошо...

* Автор – R. D. R. Публикации все в одном журнале и на одну узкую тему: в 1987 году посланы из университета города Умеа в Швеции; в 1989 году – из университета города Квебек в Канаде; в 1990-м – из исследовательского центра некой компании в городе Уотслейк, штат Огайо, США; в 1991-м – из университета Пьера и Марии Кюри в Париже и, наконец, в 1993-м – из университета г. Оулу в Финляндии. В 1997 году мне попались тезисы некой конференции, что проходила во Франции, там помещен доклад R. D. R и обозначен его адрес: "University of New South Wales", Канберра, Австралия.

Нескучно живет R. D. R.

* Vеn-Ch. T-g примерно с 1975 года систематически печатался в «Journal of the American Chemical Society», «Chemical Reviews» и еще в нескольких американских журналах. Как можно узнать из «Сhemical Abstracts», начиная с 1994 года и по сей день он публикуется исключительно в китайских журналах. Для меня это более убедительное свидетельство благоприятных перемен в Китае, чем даже репортажи ОРТ или "Известий".

* В моей картотеке значится 61 работа соавторов О. и П-овой. Статьи публиковались в разных журналах, начиная с 1953 года. Последняя их совместная работа появилась в 1996 году. Не так давно я узнал, что П-ва cкончалась еще в 1984 году. Кто, прознав о таком, будет настаивать, что у нас все больше людишки, а не люди?

* * *
11. Нетрадиционные методы анализа

Когда на втором курсе мы отрабатывали лабораторию качественного анализа, то в дополнение к доставшемуся от предыдущих курсов щелочному методу (подглядывать в щёлочку, когда преподаватель смешивает в задачной колбе катионы и анионы) мы добавили ещё ряд своих:

Капельный (он же солевой) метод: завалив в шестой раз задачу, громко зареветь, вследствие чего обладающий даже минимальной интеллигентностью преподаватель сразу ставит зачёт. Метод хорош, но не универсален, ибо может употребляться только женским полом.

Метод «на холоду»: воспользовавшись тем, что лаборатория качественного анализа находится на первом этаже, в то время как преподаватель в своём закутке готовит тебе задачу, выбежать во двор и прильнуть к окну.

«По Фингеру»: вложить палец (по-немецки Finger — палец) в рот и высосать ответ.

«По Стелю»: взять с потолка (по-украински — стеля). Оба метода давали неплохие результаты чаще, чем можно было бы представить.

«Роданидный» метод: плюнуть и отправиться в кино (в слюне содержится некоторое количество роданида).

«Контактный», он же «халатный» метод: воспользовавшись тем, что преподаватель отправился в буфет, подбежать к брошенному им на стул халату, залезть в карман и вытащить записную книжку.

Наконец, метод, доступный только натурам безусловно и категорически артистичным: заваливая задачу, притворяться идиотом, желательно клиническим, и делать это до тех пор, пока преподавателю не станет ясно, что единственный выход — поставить этому дебилу зачёт. Название метода приводить не стоит. Очень уж любопытствующие могут определить это название, проделав несложную, без наркоза, хирургическую операцию со словом «пoтенциометрический»...

* * *
11. Майор и колба

1966 год. В лаборатории бывшего Силикатного института, а ныне силикатного корпуса Киевского политехнического института гоняю термостаты: заканчиваю эксперимент по кандидатской. Поздний вечер — близко к полуночи. В корпусе, кроме меня, только дежурный в вестибюле. Стук в дверь и в лаборатории появляется майор. Вид у офицера сильно загнанный и удручённый. Не очень удивляюсь, так как уже бывало, и не раз, что вечерами ко мне жаловали всякие личности с просьбами о спирте. И действительно — майор с отчаянием и мольбою восклицает, почти кричит:

— Умоляю — выручите!!

Видать, служивому здорово захотелось выпить. В таких случаях грешно отказывать, и я тянусь к бутылке со спиртом. Но тут майор выдаёт нечто совсем неожиданное:

— Пожалуйста, мерную колбу на пол-литра!

— ???

Чёрт знает что: полночь... майор... мерная колба...

Однако визитёр тут же словоохотливо рассеивает моё недоумение. Мистика объясняется прозаически просто. Офицер прибежал ко мне с расположенной рядом, через два дома, колбасной фабрики. Работа у него такая: раз в неделю он специальным самолётом из Москвы прилетает в Киев на колбасную фабрику № 4, где готовят для Хрущёва знаменитую в свое время «домашнюю» колбасу. Майор обязан лично проследить за всем технологическим циклом, начиная от анализа свиной туши и кончая закладыванием залитых топлёным салом кругов колбасы в кувшин. При этом на каждом из этапов проводятся необходимые исследования. И вот на одном из таких этапов сонная лаборантка роняет на пол единственную мерную колбу. Колба разбивается вдребезги вместе с майоровой карьерой, так как колбаса завтра утром должна быль на столе генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза, а без сертификата кремлёвская обслуга колбасу к хрущёвскому завтраку не допустит.

Спасаю майорову судьбу.

Таких преданно устремлённых на меня очей мне в моей жизни более уже никогда видеть не доводилось...

* * *
13. Бдительный военпред

196о-е годы. Однажды вечером меня истерическим звонком вызывают в Минск: на заводе, где внедрена наша технология, военпред зарезал всю партию изделий. Вылетаю первым утренним самолетом, так как дело и впрямь нешуточное.

Выясняется вот что. Накануне ночью в цех внезапно заявился военпред и, проверяя соответствие технологии регламенту, наткнулся на то, что в регламенте в перечне компонентов раствора написано «красная кровяная соль», а на банке реактива значится совсем другое — «железосинеродистый калий». Военпред остановил конвейер и зарубил недельную продукцию цеха, а с ней — планы и премии всего завода. Взор излагающего мне диспозицию главного технолога струится невыразимой тоской и не высказываемой, но легко читаемой клятвой больше никогда и ни при каких обстоятельствах не связываться с проклятыми химиками.

Иду к военпреду, захватив две банки с реактивом от разных заводов, и показываю, что на обеих стоит одна и та же формула К3[Fе(СN)6].

— Что ты мне эти закорючки суёшь?! — отшивает меня полковник. — Когда там не сработает, я им твои банки буду показывать?

Похоже, что колонель по-своему прав. Но делать-то что-то нужно, и я иду в Институт неорганической химии к хорошо знакомому мне белорусскому академику Е.

— Николай Фёдорович, — говорю я, — у вас есть именной бланк, где были бы обозначены все ваши регалии? Если есть, напишите мне, что красная кровяная соль и железосинеродистый калий это одно и то же.

Николай Фёдорович смотрит на меня долгим сочувственным взглядом и предлагает мне отправиться к нему домой и отдохнуть.

Поясняю ситуацию. Академик тут же принимается за справку, но пишет её долго, так как его сотрясают приступы хохота. Заверяю справку печатью в канцелярии института и несу её к военпреду.

Прочитав, тот кладёт её в одну из папок и удовлетворённо говорит:

— Совсем другое дело, а теперь и выпить можно!

Отчего же нельзя?..

* * *
14. Химическая цензура

Первая половина 1970-х. В ленинградском отделении издательства «Химия» готовится к выходу моя книга. Перед самым подписанием книги в печать меня вызывает издательский редактор и просит срочно исправить некоторые выражения, которые отметил цензор Главлита. Из того, что не понравилось цензору, запомнил: «...сдвигается вправо...», «...производство энтропии неуклонно уменьшается...». Слова же «неустойчивое равновесие» и вовсе были подчёркнуты, а на полях стоял восклицательный знак. Пришлось исправлять, так как редактор сказал, что с этой конторой спорить бесполезно.

Не помню где, кажется, у Корнея Чуковского читал о притеснениях и самодурстве петербургской цензуры начала века. Детский сад.

* * *
15. Донос на профессора

Не так давно мне довелось ознакомиться с оригиналом доноса доцента нашего института Н., посланного в 1937 году в НКВД. Жертвой оказался заведующий кафедрой профессор НАТ, один из ярких представителей отечественной аналитической химии. Доцент сообщал, что принадлежащий перу НАТ учебник по весовому анализу нашпигован хулиганскими антисоветскими выпадами. Донос был отнюдь не голословен. Доказательством служила фраза: «Это снижает точность анализа литиевых и натриевых сплавов, увеличивая как азотные, так и кислородные загрязнения». Доносчик предложил чекистам прочитать первые буквы, начиная со слова «снижает» и кончая словом «азотные».

Профессор спасся, сбежав в 1937 году из Киева на Урал. Доцент Н. жил долго и умер в своей постели.

* * *
- на главную страницу -