- IN MEMORIAM -
Юрий Яковлевич Фиалков
О науке и высшей школе Украины — субъективно
Статья написана в июле 1995 г. для публикации в США

Представлюсь: заведующий кафедрой физической химии Киевского политехнического института, доктор наук, профессор. Возраст 64 года, из них 41 год беспрерывно работаю в Киевской политехнике. Область научных интересов — теория растворов. Опубликовал около десяти монографий и ряд научно-популярных книг, которые переведены и изданы во многих странах и почти во всех республиках бывшего Советского Союза. В числе 58 ученых Украины избран Соросовским профессором, благодаря чему смог осуществить поездку в США.

Считаю, что мои научная и служебная биографии сложились благополучно. Научная — по оценке коллег, которой мне хочется верить, служебная — по уровню моих притязаний. Впрочем, эти биографии омрачены тем, что мне довелось пройти через все фазы и стадии советского государственного антисемитизма и испытать их на себе. Замечу, что это чего-нибудь да стоит, особенно если учесть, что мне пришлось жить и работать в Киеве — эпицентре советского государственного антисемитизма.

Однако, субъективность этих заметок даже в малейшей степени не будет зависеть от того, что большую часть жизни их автору пришлось прожить в обстановке, когда государство не словом — делом! — пыталось внушить ему представление о его неполноценности. Буду писать субъективно потому, что, во-первых, не занимая никаких чиновничьих постов не только в масштабах государства, но и даже своего института, не имею права судить о науке и образовании Украины объективно. Во-вторых же, и это, пожалуй, самое главное, пребываю в убеждении, что в материале того рода, какой попросил меня сделать профессор Владимир Шляпентох, субъективность интереснее и предпочтительнее объективности.

И, наконец, последнее в этой затянувшейся интродукции. Говоря о высшем образовании, я буду иметь в виду инженерное образование, с которым связана вся моя преподавательская карьера; впрочем, допускаю, что многое из того, о чем пойдет речь, будет справедливо для высшего образования Украины вообще. Аналогично, говоря о науке, я буду иметь в виду химию и только её — с той очевидной оговоркой, что сказанное может быть в известной степени справедливым для всей системы организации науки в Украине.

Начну с последней проблемы. Сегодня нельзя открыть любую из украинских газет, начиная от официального «Голоса України» и кончая игривым «Пересмішником», не наткнувшись на сетования по поводу катастрофического состояния науки в стране. Еще более громкая, более эмоциональная и сопровождающаяся сильными эпитетами критика политики государства по отношению к науке раздается из уст коллег всех степеней, званий и родов деятельности: химиков, математиков, филологов, патологоанатомов... При этом причиной упадка науки, особенно фундаментальной, практически всегда называется скудное финансирование и выражается уверенность, что если повысить обещанные бюджетом (но выдаваемые ли?) 0,6% национального бюджета до ...%, то все будет хорошо.

Ситуация с наукой и впрямь невеселая.

Но откуда ей быть радостной? На Украине, как и, пожалуй, во всех странах-обломках советской империи, не хватает всего, за исключением, разве, проблем. Поступило бы правильно правительство и было бы оно понято, если бы финансировало важное, действительно важное исследование, результаты которого скажутся послезавтра, если сегодня пенсионеры, не имеющие иных доходов кроме пенсии, живут ниже границы, определяемой физиологическими потребностями?

Вот почему, в отличие от большинства моих коллег, не считаю возможным клясть государство, которое не отдает предпочтения науке перед пенсионерами. Другое дело — как можно было довести Украину, одну из наиболее благополучных в геоэкономическом плане стран, до такой убогости, но это уже совсем другой разговор и не со мной, а с каким-либо другим собеседником, который в этом разбирается лучше меня, если только в этом сегодня можно разобраться...

Надо учесть еще одно обстоятельство. Финансирование науки на Украине (речь идет о Советской Украине, ибо то, что нынче отпускается на нужды науки, столь пышного определения не заслуживает) всегда было предметом стычек между Академией наук и высшей школой. Первая в более или менее явной форме утверждала: наука, настоящая наука, в республике существует и развивается только в академических учреждениях. Министерство высшего образования парировало: из 3,8 тысяч докторов наук Украины («Народне господарство України. 1992 рік. Статистичний щорічник», Київ, «Техніка», 1993, с. 464) в высшей школе занято более двух третей и, следовательно...

Как это бывает почти всегда, за исключением, разве, дискуссий по поводу таблицы умножения, полемисты были одновременно и правы, и неправы. Очевидно, что более богато (точнее, менее бедно) оснащенные и сосредотачивающие свои усилия только на исследованиях академические работники могли делать и делали многое. Но и высшая школа давала примеры добротной науки. Парисом в этом споре было государство, и оно неизменно вручало яблоко-финансы Академии. Если оно при этом руководствовалось соображением о том, что Золушка-Академия выглядит чуть привлекательнее Замарашки-высшей школы, то, возможно, что при недостатке бюджетных фруктов оно поступало правильно. Тем более, что...

Тем более, что львиная доля ассигнований на науку высшая школа черпала из договоров с промышленностью. Сейчас говорят, что эти ассигнования составляли 97% (пишу «сейчас», ибо «тогда» не засекречивалась разве только температура воды в Днепре в районе Киева...), и я, ориентируясь на опыт своей кафедры, могу подтвердить, что это число весьма правдоподобно. Коль скоро упомянута моя кафедра, то могу заметить, что она, как и великое множество других кафедр, на протяжении десятилетий на научные исследования от государства не получала ни-че-го. Более того, вернее, хуже того: могу сознаться, что немалую часть средств, ассигнуемых заводами на разработку интересующих их проблем, кафедра тратила не на научные исследования, а на обеспечение студенческого лабораторного практикума. Моя исповедальная откровенность объясняется не только тем, что этот материал предназначается для публикации в другой стране, но и тем, что мои признания — секрет Полишинеля. Все поступали так же.

Но сегодня промышленность Украины не может позволить себе быть по отношению к вузовской науке столь же тароватой, как в «застойные» времена. Впрочем, о какой щедрости можно говорить, когда промышленность не обеспечивает элементарным и себя. Поэтому наука в вузах, во всяком случае, на тех кафедрах, где для работы требуется нечто большее, чем бумага и карандаш, находится в тяжелом состоянии.

В середине 80-х годов штат научной лаборатории нашей кафедры составлял 26 человек. Сегодня — один. Один.

Не многим лучшая ситуация в научно-исследовательских институтах, в частности — в Академии наук, которая хотя и удостоена титула «национальная», но живет скверно. Например, сейчас, в июле 1995-го года, когда я пишу этот материал, практически во всех институтах Академии наук сотрудники отправлены в неоплачиваемый отпуск на два месяца, а здания институтов отключены от электроэнергии, водопровода и иных систем обеспечения функционирования научного учреждения. Исключения, возможно, сделаны лишь для тех объектов, которые без этого не могут существовать, так сказать, физически.

Однако, если Верховный Совет расщедрится и увеличит ассигнования на науку до просимых ...%, то это разве только сделает более разнообразным рацион страстотерпца на ниве науки и его семьи, но самой науке от этого полегчает едва ли.

Потому что дело не только в деньгах. И даже не столько в них.

Для обоснования этой отнюдь не альтруистической точки зрения потребуется отступление. Не лирическое.

Будучи знакомым с гегелианством в той мере, какая присуща моему поколению, получавшему его в отрыгнутом виде из клюва марксизма-ленинизма, я тем не менее разделяю догмат о борьбе и единстве противоположностей (впрочем, на Руси задолго до великого немецкого мыслителя говаривали, да и сейчас повторяют: «Нет худа без добра!»). Вспоминаю о Гегеле не для того, чтобы пококетничать эрудицией. Дело в том, что действительно нет худа без добра!

Известно, что в СССР, да и нынче в СНГ, когда официоз желает похвастаться уровнем развития науки, то в ход идет малый джентльменский набор: космос, ядерная физика, количество граждан с учеными степенями. Поговорим о последнем козыре.

Как уже упоминалось, полк докторов наук в 1992 году на Украине насчитывал 3,8 тысяч сабель. Корпус кандидатов наук объединял 27,4 тысячи штыков. Понятно, что к 1995 году эти величины по порядку не изменились. К сожалению, американскому читателю трудно понять, а мне — объяснить, много это, мало, или — в самый раз, потому что западная наука не знает такого ранжирования ступеней научной карьеры, как у нас. Могу сказать, что степень кандидата присуждается за работу, на выполнение которой после окончания университета уходит 3-6 лет; степени доктора удостаиваются кандидаты наук за труд, который является итогом многолетних исследований, обычно 15-20-летних.

Сегодня газетный или телевизионный материал о кандидате или даже докторе наук, занимающимся примитивным бизнесом (покупка в малых партиях чего-либо в Польше или Турции и перепродажа товара здесь, в Украине, а то и просто розничная торговля сигаретами и презервативами в ларьках), настолько обыден, что на него уже и не реагируют. Да и зачем обращаться к средствам информации, когда и сам видишь окрест десятки подобных примеров, достойных всякого сожаления. Но я вспомнил о Гегеле не случайно.

В прошлом году, готовя документы в фонд Сороса для конкурса в Соросовские профессора, среди прочих бумаг подготовил перечень кандидатов наук, у которых я был научным руководителем и, выпуская в свет которых, писал в отзыве ритуальное: «... вырос в серьезного научного работника, способного ставить и решать сложные и актуальные...». В перечне значилось 53 моих ученика. Так вот, может быть, отзывы лишь о пятой части из них не будут засчитаны мне за грех Тем, Кому дано подводить итоги.

Это отнюдь не означает, что остальные 4/5 ничего не стоят. Стоят, но не как творцы, а как исполнители. Лучшие, худшие, но исполнители. В этом плане их научные степени и звания к ним ничего не прибавили.

Я попросил несколько своих коллег-химиков провести такую же полу-количественную оценку парка докторов и кандидатов для их учеников, а также оценить эту ситуацию в известных им научных учреждениях. Академик национальной Академии наук Юрий Липатов, декан химико-технологического факультета Киевского политехнического института Александр Юрченко, профессор Лев Ягупольский, профессор Владимир Кошкин — все они, не сговариваясь, назвали то же число: 20%. Конечно, этот опрос не отвечает азбуке социологических исследований, да и не претендует на столь высокий ранг, но все же, все же...

Причины, вызвавшие в СССР бурное развитие популяций докторов наук, в общем известны. Их много и я не стану эти причины перечислять, ограничившись лишь одной, по-видимому, важнейшей: неплохой (по советским меркам) оклад в сочетании с минимальной ответственностью и нулевым риском.

Герой комедии Александра Грибоедова «Горе от ума», вероятно, самой знаменитой из пьес классического русского репертуара, вспоминая Москву после нашествия Наполеона, говаривал: «... пожар способствовал ей много к украшенью!». Вот почему исход народа из науки не представляется мне трагедией, во всяком случае, такого накала, каким он предстает сейчас в массовой информации. Потому что, по идее, покинуть науку должны были бы самые неспособные: резоны исчезли — зарплата, даже если ее выдают, скудная, а то что риск нулевой, то много ли в том толку, если на «брод», может быть, еще хватает, но «буттер» уж определенно не укупишь?

Не знаю, прозвучит ли в английском переводе сослагательность последней фразы, но ожидаемого исхода не произошло, во всяком случае в таком масштабе и таком варианте, чтобы можно было говорить о самоочищении украинской науки. Дело в том, что самые неспособные, они чаще всего неспособные, так сказать, глобально. И уходить из науки им, собственно говоря, некуда. И они за нее держатся. Держатся цепко, до последнего, выталкивая многих из тех 20%, кто, собственно, и делал ту науку, которой так любили хвастаться в закатные коммунистические годы власти предержащие.

Вот почему, как по мне, то самая главная задача науки на Украине сегодня — это сделать так, чтобы сохранить в ней достойных и достойных же в неё вернуть.

Не пыльное это дело — ставить подобные задачи. Тут снова вспоминается другой персонаж того же «Горя от ума», который воскликнул: «А судьи кто?!» Кто возьмется за эту ответственнейшую сепарацию? Боюсь, что резолюции будут выносить те, кому деятельность другого рода дается с трудом. А недостатка в таких трудягах на любых широтах и параллелях никогда не ощущалось.

Сегодня наше постсоветское общество, что украинское, что российское, узбекское или белорусское, крепко сдобрено холуйством, бережно культивируемом и взращенном советским вариантом коммунизма на протяжении почти 3/4 столетия. Разговор об этом явлении — отдельный и не здесь. Но достаточно противно внимать тому, кто еще пяток лет назад кликушески вопил о вселенской гениальности Горького, а сегодня отпускает ему разве только графоманство, сетуя еще при этом на свою доброту. И тому, кто пускал пузыри, облизывая в районе фалд помещенную в газете дежурную фотографию Горбачева, а сегодня разражается по его адресу словами, из которых «демон зла» — едва ли не самые нежные.

Сказанное в последнем абзаце — отнюдь не поток сознания. В советские времена, как только какое-либо облеченное властью лицо — то ли в газете, то ли в дежурном, посвященном дню Парижской коммуны докладе — заводило речь о достижениях советской науки, то сразу начинали сыпаться эпитеты, один другого превосходнее. Понятно, что этому лицу вторили физиономии помельче. Сегодня же часто, очень часто, на страницах нашей периодики можно встретить определения, которыми украинской науке отводится уровень начальной школы в глухом селении очень слаборазвитой африканской страны. Холуйство оно и есть холуйство.

Будучи на протяжении четырех десятилетий внимательным читателем химических журналов, могу утверждать с редкой для меня категоричностью, что научный уровень наших журналов никак не ниже западного, во всяком случае, по порядку величины, если только можно здесь говорить о каких-то величинах. И в наших научных журналах, и в западных, одинаков, почти одинаков, процент незаурядных работ, тех самых, которые «делают погоду», и процент так называемой «мути». И уж во всяком случае, и у нас, и на Западе удручающе велик процент статей, представляющих собою так называемый «информационный шум», который в современном естествознании становится подчас настолько сильным, что заглушает многое из действительно ценной информации.

Другое дело, что советским ученым, которые для проведения исследований нуждались в большем, чем только бумага и карандаш, для выполнения работы «на уровне» требовалось преодолеть массу барьеров, о характере которых западные коллеги не имеют даже отдаленного представления. Всегда перед любым экспериментатором на первом месте стояла проблема «ДОСТАТЬ». Что достать? «ВСЁ»!

Сознательно обрываю эту линию статьи, ибо чувствую, что как только я коснулся этой трепетной для каждого экспериментатора проблемы, то могу затопить читателя как общими рассуждениями на эту больную тему, так и многочисленными историями из своей научной биографии. Замечу только, что выполнение экспериментаторской работы «на уровне» требовало от исследователя либо соответствующей финансовой поддержки государства (что в достаточном масштабе осуществлялось, по-видимому, только для ядерной физики), либо недюжинной изворотливости и незаурядной игры ума.

Вторая проблема, из тех, какие стоят перед украинской наукой и которые я отношу к числу первоочередных — это научная информация.

Может быть, только в последние пару лет утолен первый компьютерный голод: PC в научных лабораториях становится достаточно обыденным. Разумеется, из-за недоступной цены лишь малая часть ученых имеет личные компьютеры, на которых можно было бы работать дома. Но в институтах и учебных заведениях компьютеры уже не экзотика. Однако в данном случае я имею в виду не степень доступности компьютеров, а возможность, вернее, невозможность из-за отсутствия соответствующих сетей пользоваться многочисленными компьютерными банками данных, которые в изобилии существуют на Западе.

Сегодня на Украине химик с литературой работает по такой же методике, как, скажем, в прошлом столетии, когда Берцеллиус или Менделеев по реферативному журналу «Chemisch-pharmazeutisches Zentralblatt» находили интересующие их в различных журналах статьи, затем уже отыскивали оригинал. Впрочем, боюсь, что химик во второй половине ХIХ века в этом плане чувствовал себя вольготнее, чем его потомок на Украине в конце ХХ века.

За годы вхождения в так называемую рыночную экономику в странах СНГ подорожало все. Речь, понятно, идет не об инфляционном процессе, который лучше любого учебника арифметики убедил население в том, что ряд натуральных чисел и впрямь бесконечен, а об отношении стоимости чего-либо к зарплате. Сегодня, 31 июля, когда я пишу это, мои доходы (зарплата в институте + пенсия - налоги) составляют без подробностей 10 миллионов карбованцев. Средняя цена ежедневной газеты на Украине — 15 тысяч, или 0,15% моей зарплаты. До эпохи рыночной экономики моя зарплата составляла 600 рублей и я, покупая газету за 3 копейки, отдавал 0,005% зарплаты. Таким образом, для меня реальная стоимость газеты «Известия» возросла в 30 раз. Замечу, что если бы я выписывал газету через почтовое отделение — с доставкой на дом, то реальная стоимость газеты увеличилась бы в 100 раз (пожалуйста, проверьте: месячная подписка «Известий» тянет 850 тысяч, поделив которые на 25 выпусков, получите 34 тысячи карбованцев). Спрашивайте не у меня, почему доставка газеты обходится читателю вдвое больше, чем ее издание, но, почтальон, приносивший мне в свое время не менее 5-7 газет и 5-6 журналов, сегодня опускает в мой почтовый ящик только нечастые письма и квитанции на оплату телефонных разговоров. А полноводный Днепр информации сузился для меня до двух ручейков: телевизора и приобретаемого в газетном киоске экземпляра «Известий» — газете, к которой привык и отказаться от которой для меня пока трудно.

Это взлётное удорожание полиграфии коснулось научной литературы и периодики еще в большей степени, чем «гражданских» изданий, так как эта литература всегда и во всех странах убыточна. Из-за этого прежде всего пошла на резкую убыль наша украинская научная литература. Перелистав информационное издание «Літопис книг» («Державний бібліографічний покажчик України», Книжкова палата України) я убедился, что в 1993 году на Украине вышло 4 монографии по химии — число, которое не заслуживает даже того, чтобы перед ним поставить слово «всего». Боюсь, что если в 94-м году ситуация с выходом монографий и изменилась, то разве только в худшую сторону.

Соответственно, уменьшилось количество выпускаемых научных журналов. Прекратил, например, существование журнал «Химия растворов», членом редколлегии которого я был. «Украинский химический журнал» застрял на 11-м выпуске за прошлый год, а заседания редколлегии этого журнала, в которую я также вхожу, на 9/10 посвящены не обсуждению статей, а тяжким раздумьям о том, где раздобыть средства на очередной выпуск.

Кстати, в России дело с научной периодикой обстоит немногим лучше. Относительно благополучно там чувствуют себя пару десятков академических журналов, издаваемых сейчас на паях с западными партнерами. Говоря о стремительном росте науки и исследователей, часто иллюстрируют это круто экспоненциальным ростом числа научных журналов. Увы, на просторах СНГ сегодня их число падает по столь же крутой экспоненте.

Библиотеки же исследовательских институтов и высших учебных заведений могут выписывать лишь небольшую часть научных журналов, из которых «долларовые» (термин, надеюсь, понятный) составляют и вовсе нечувствительную долю от прежней. Библиотека моего института, самого большого высшего учебного заведения Украины (и одного из самых больших в бывшем СССР), не выписывает издающийся в Москве реферативный журнал «Химия». Тому, кто понимает, что такое оперативная научная информация, не приходится говорить что это означает.

Кстати, когда я пошел ходатайствовать о выписке РЖХим-а к проректору, ведающему среди прочих обязанностей финансами библиотеки, то думал сразить его следующим аргументом. В библиотеке института имеются полные комплекты уже упоминавшегося немецкого реферативного журнала «Chemisches Zentralblatt» за 1917—1921 гг. (за другие предшествующие и последующие годы — тоже, но понятно, почему я напирал именно на этот временной интервал). Аргумент проректору понравился, он признал его выразительность, согласился со мной, что отрыв от такого действенного источника информации как реферативный журнал не просто нежелателен — губителен для ученого, признал, что реферативный журнал должен быть в числе тех изданий, отказаться от которых категорически невозможно. Но добавил, что у него нет не только 10 миллионов рублей (русских, что равно примерно $2000), необходимых для подписки реферативного химического журнала, но и сотой доли требуемой суммы. У него их действительно нет. Ибо основная забота руководства исследовательских и учебных институтов, главная их печаль — как выплатить зарплату хотя бы за позапрошлый месяц. Комплектование же библиотеки в такой ситуации — это уже сентименты.

Как видим, виноватых в бедственном положении с научной информацией, во всяком случае, на доступных моему обзору горизонтах, нет. А по причинам, изложенным выше, бессмысленно апеллировать и к правительству. Но от этого ситуация не становится менее драматичной.

Худо не только то, что ситуация с научной информацией все больше оттирает ученых Украины к обочине мировой науки. Печально то, что последствия этого втягивания в информационную черную дыру будут сказываться долго, очень долго — потребуется время на собирание и воспроизводство научных коллективов, невосполнимы и незаполнимы пробелы в библиотеках.

Назвал лишь две проблемы из числа стоящих сейчас перед украинской наукой, две из весьма внушительного перечня, который непрестанно пополняется новыми пунктами, и обе они упираются, как и многие из проблем, с какими сталкиваются люди при любом общественном строе, в финансы. А с этим делом, с финансами, на Украине плохо будет еще долго. И, следовательно...

Теперь — парафраз на темы высшего образования.

Не приходится говорить, что высшее образование не может находиться в лучшем состоянии, чем все остальное на Украине, исключая природные условия, а также красоту и богатство украинского песенного фольклора.

Престижность высшего образования и его различных отраслей всегда была подвержена моде сегодняшнего дня без экстраполяции на обозримое будущее — явление, по-видимому, свойственное всем странам. Сегодня наибольшие конкурсы абитуриентов на юридические и экономические специальности. Ну, еще — на специальности, связанные с изучением иностранных языков, преимущественно, романо-германских. Технические специальности всегда пользовались меньшим по сравнению с названным спросом, поэтому многие технические вузы, чтобы обеспечить план приема (по-прежнему реет над нами эта хоругвь большевистского социализма — план!), практически отменили экзамены, перейдя к их суррогату, стыдливо называемому «собеседованием».

Дело понятное. Во все послевоенные годы, какое бы число инженеров не производилось, их заглатывал молох военно-промышленного комплекса. Поэтому инженерный диплом был гарантией пусть весьма скромно оплачиваемой и не очень престижной, но зато гарантированной работы. Нынче же и ВПК сильно усох, и заработать в банке или на переводах с чего-нибудь либо на что-нибудь можно гораздо больше, чем на заводах, из которых функционируют к тому же далеко не все. А еще хорошо, зная иностранный язык, устроиться на службу в какое-нибудь иностранное посольство или консульство. Словом, много есть мест, работа в которых куда привлекательнее прозябания инженером.

Вот почему сейчас на Украине, как и в России (не имею информации относительно других стран СНГ), наблюдается процесс, который еще лет пять назад не только нельзя было прогнозировать, но и нафантазировать было невозможно: густой чередой стали возникать негосударственные высшие учебные заведения, за редким исключением, юридического, экономического либо филологического профиля. Конечно, платные. Конечно, туда принимают без экзаменов — только по «собеседованию». Конечно, без каких-либо ограничений. Называются они, как правило, пышно, даже торжественно: «Европейский университет...», «Украинско-американский колледж...». Дипломы сулят европейские, международные...

Только в десяти выпусках газеты «Киевские ведомости» (за 12-23 июня) я насчитал зазывные объявления о приеме заявлений в 19 таких киевских вузов. Судите сами — много это или мало, но в советские времена в Киеве было 18 высших учебных заведений («Справочник для поступающих в высшие учебные заведения СССР в 1985 году», Москва, «Высшая школа»). Понятно, что в сравнении с «настоящими» вузами эти новобранцы в армии высшего образования не просто малы — микроскопичны. К тому же почти все они не имеют собственных помещений.

Но я был бы безответственным экспертом, если бы сейчас вывел резюме, да еще категорическое: прогрессивное или негативное это явление — возникновение системы негосударственных университетов. Для суждений, да еще категорических, недостает вводных — слишком мало времени прошло с момента организации таких вузов, накоплен лишь мизерный опыт, не проведено, во всяком случае, сколь-нибудь квалифицированно, сопоставления достоинств и недостатков этих вузов с государственными. Для подведения первых итогов надо подождать хотя бы двух-трех выпусков этих университетов. Чтобы можно было сравнить новоявленные вузы между собой и с государственными высшими учебными заведениями. Чтобы можно было собрать, проанализировать и обобщить впечатления выпускников и профессуры.

Хотелось бы думать, что хорошего в этом необычном для советского менталитета начинании все же больше, чем плохого. Хорошего — понятно: конкуренция и возможность выбирать в такого рода делах всегда прогрессивны и благоприятны. Плохого можно навычислять, увы, немало: снижение уровня требований как к абитуриентам, так и к студентам, выдача дипломов просто так — за мзду, и много всякого другого, о чем говорить не хочется и с чем практика американского судопроизводства, полагаю, хорошо знакома.

В постсоветской периодике непрерывно обыгрывается брошенная кем-то фраза о том, что любимое занятие русской (читай — советской) интеллигенции непрерывно выяснять «кто виноват?» и «что делать?» (второй вопрос — это название романа Николая Чернышевского, известного революционера середины прошлого века, и одной из первых книг Ленина, талмудистская вызубрёжка которой была обязательной в любом советском вузе; оба этих автора, в отличие от всегда сомневающейся русской интеллигенции, хорошо знали что делать — «к топору звать Русь»; одному из них это, к несчастью, удалось).

Возможно, читатель уже заметил, что я избегал не только отвечать на первый из этих вопросов, но и затрагивать его. Во всяком случае, я желал, чтобы это было заметно, ибо мне не хотелось бы пополнять собою легионы жаждущих возмездий. Что же касается второго из этих глобальных и вечных вопросов, то я, проработав более четырех десятилетий на ниве высшего образования, по-видимому, не имею права уклоняться от ответа на него.

Немного пофантазирую. Воображу, что я приглашен выступить с речью на заседании комиссии Верховного Совета Украины по образованию или даже (фантазировать — так фантазировать!) на заседании самого Верховного Совета, где обсуждается вопрос о высшем образовании. Начал бы я с заявления, к которому депутаты, привыкшие к тому, что от них всегда и по всякому поводу требуют деньги, вероятно, прислушались бы. Тезисы моего выступления выглядели бы примерно так:

А. В 1930-50-х годах высшее образование в нашей стране (напоминаю: могу судить лишь о техническом образовании) было по эффективности одним из лучших в мире. Затем оно начало сдавать свои позиции и нынче оставляет желать много-много лучшего (одобрительные кивки тех редких депутатов, которые слушают то, о чем говорят с трибуны).

В. Для лечения высшего образования дополнительные средства не нужны — достаточно тех, какие выделяет государство (недоумение, шепот, некоторые даже проснулись).

С. Высшее образование должно быть категорически платным (шум, выкрики: «Що він верзе?!», «Бесплатное образование — может быть, единственно хорошее, что нам досталось от Советов!»). Платным, но в таком варианте, при котором достаточно хорошо успевающий студент учился бы практически бесплатно либо за более или менее приемлемую сумму, предоставляемую к тому же государством в виде беспроцентного кредита.

В любом случае — бесплатное высшее образование аморально, ибо оно освобождает от ответственности перед обществом того, кому государство дарует весьма солидные средства. И еще потому, что заставляет платить за чужое высшее образование того налогоплательщика, который сам не стремится к вузовскому диплому и не ориентирует на него своих детей.

D. Если проанализировать те позиции штатного расписания заводов, которые требуют высшего образования, то можно придти к достаточно категорическому выводу, что для успешного выполнения табельных обязанностей едва 15% должностей действительно нуждаются в знаниях, приобретаемых в институте («Откуда он это взял?»).

Е. Сегодня едва 15% студентов, оканчивающих вузы, имеет знания, которые отвечают требованиям, предъявляемым к высшему образованию («А вы учите, как следует!»).

F. Прием студентов на большинство технических и особенно технологических специальностей (повторяю в третий раз — сужу только о них) следует уменьшить раз в пять («Ого!»).

G. Необходимо резко расширить подготовку так называемого среднего технического персонала, реорганизовав часть вузов в техникумы.

Комментарии:

Тезис «D» взят не с потолка. На протяжении многих лет я опрашивал многих директоров заводов, главных инженеров, главных технологов, начальников цехов в химической, пищевой, полупроводниковой промышленности, в приборостроении и т. п. и все они, отвечая на вопрос о действительной потребности специалистов с высшим образованием по отношению к числу, требуемому штатным расписанием, почти всегда оставались в интервале 20-10%, чаще выходя за его нижнюю границу и никогда — за верхнюю.

За эволюцией оценки, сообщаемой в тезисе «Е», я внимательно слежу на протяжении не одного десятилетия и ее достоверность подтверждается согласным мнением подавляющего большинства моих коллег. Однако то же большинство тем не менее восстанет против тезиса «В» и кисло либо с нескрываемым скептицизмом воспримет тезис «С».

Тезис же «F» будет одобрен коллегами в том случае, если при этом будет предоставлена гарантия, что такое резкое сокращение контингента студентов не приведет к сокращению штата преподавателей. В противном случае это положение с негодованием будет отвергнуто.

Основываясь, напоминаю это еще раз, исключительно на собственных ощущениях, я, сопоставляя день нынешний и день минувший, сравнил бы ситуацию в высшей школе с пикником: гораздо больше кислорода и свободы, намного меньше комфорта. Из учебных планов высшей школы исчезли заполонявшие ее в независимости от специальности так называемые «общественные» дисциплины: история КПСС, научный коммунизм, максистско-ленинская философия и т. п., которые занимали до 30% времени, отводимого на учебу. Пришедшие им на замену курсы, во-первых, не обладают таким громадным удельным весом, во-вторых, более разумны и рациональны.

Попытка внедрить в высшей школе выборную систему администрации, прежде всего, ректора, провалилась, и я считаю, что это к лучшему. Лобовое внедрение примитивной демократии в стране, не подготовленной к этому ни древней, ни средней, ни (особенно!) ближней историей, ничего хорошего дать не может. И не дает. Примеры — в любом номере газеты или телевизионном сюжете. Сегодня ректоров и проректоров, как встарь, назначают сверху, но слава Богу не ЦК, а министерство, которое, конечно, заинтересовано, чтобы в администрации работали деловые люди. Поэтому назначения эти в большинстве случаев и осмысленны, и осмотрительны. Во всяком случае, в нашем институте и ректор, и его команда — наиболее толковые и деловые за все десятилетия моей работы в Киевской политехнике. Ректор, профессор Михаил Згуровский — один из наиболее крупных ученых в области прикладной математики, что уже само по себе непривычно, так как в коммунистические времена ректоры были в лучшем случае администраторами. Кроме того, он безусловно интеллигентен — особенность, которая в прежние времена априори прикрыла бы ему путь наверх. То же обстоятельство, что проф. Згуровский одновременно и министр образования Украины является фактором, который может ускорить выход системы школ и вузов из того кризиса, в котором они находятся. Я с омерзением вспоминаю десятилетие, предшествующее падению советской власти, когда институтом фактически руководил секретарь партийного комитета — крайне малообразованный и туповатый человек, с четко выраженной фашистской идеологией и таким же образом действий.

Обсуждая нынешнюю ситуацию с коллегами из своего института и других высших учебных заведений Украины, могу утверждать, что несмотря на громадное число проблем, стоящих перед субъектами и объектами высшей школы, никто из них не захотел бы вернуться в коммунистические времена. Разумеется, такая точка зрения далеко не единодушна, но она безусловно преобладает.

Есть один «тонкий» момент, который для системы организации образования Украины имеет чрезвычайно большое значение. Речь идет о соотношении украинского и русского языков в системе преподавания в школах и вузах. Этот вопрос является частным для глобальной проблемы «украинофикации» нашей страны, которого здесь никак нельзя касаться мимоходом — это предмет отдельного аналитического обзора и, возможно, не одного.

Замечу только, что в срединной Украине, которая расположена между практически полностью украиноязычными западными областями и почти полностью русскоязычными восточными, процесс украинизации идет в высшей степени спокойно. В Киевском политехническом институте, в отличие от Киевского университета, преподавание велось почти полностью на русском языке. Учебники и учебные пособия по техническим дисциплинам в подавляющем большинстве случаев издавались на русском языке. Сегодня в моем институте администрация просит, рекомендует, советует переходить на преподавание на украинском языке. Но не приказывает. Я после сорокалетнего чтения курса физической химии на русском языке в прошлом учебном году впервые читал лекции на украинском. Сделал это с удовольствием, ибо люблю этот красивый и выразительный язык. Предположение о коньюнктурности этого моего филологического шага могу опровергнуть тем, что в моем возрасте карьера уже сделана и ни этим, ни иными штрихами ее уже не катализировать.

. . . . . .

Каков прогноз о будущем науки и высшего образования на Украине? Относительно ближайшего будущего — пессимистический. За 3-4 года вряд ли произойдут какие-либо сдвиги к лучшему.

В отдаленном? Прогнозировать на десятилетия вперед — работа, понятно, не каторжная. Вот удавалось это, разве только...

Действительно, кому это удавалось?

* * *
- в раздел «наука» -