- IN MEMORIAM -
Юрий Яковлевич Фиалков
Память
1. Гелий Аронов. Памяти друга
2. Борис Рубенчик. Он был лучшим среди нас
3. Владимир Кошкин. Памяти друга
4. Марк Соколянский. Память о творческой личности
5. Валентин Скрипник. Фиалков Юрий Яковлевич – о нём давайте вспомним
6. Вспоминает профессор А.М.Колкер
7. Вспоминает профессор Кристиан Райхардт
8. Мы помним! / Ми пам'ятаємо!
9. Він зробив не все, що міг (до 80-річчя з дня народження)
10. Зеленая река и синие лица
* * *
1. Памяти друга

Альманах «Егупец» №11 2002 г.

Умер Юрий Яковлевич Фиалков — Человек, Ученый, Писатель... Его имя громко звучало в мировой химической науке. К сожалению, громче за рубежом, чем на родине. Сколько раз почетнейшие приглашения председательствовать на научных форумах Европы и Америки оседали в особом отделе Киевского политехнического института, даже не доходя до рук профессора Фиалкова.

Относясь к этому с иронией мужественного человека, он продолжал работать — много, увлеченно, продуктивно, отвечая на дискредитационные акции написанием очередной монографии, учебника, научно-художественной книги. Силы он черпал в традициях своей замечательной семьи. Его отец — известный ученый-химик, член-корреспондент АН Украины — научил его отличать главное от второстепенного, непреходящее от конъюнктурного. Вот почему главными ценностями Юрий Яковлевич считал служение науке, семье, друзьям. Верность им он доказал всей своей жизнью.

Фантастически обязательный и тактичный человек, он ни разу не дал коллегам и друзьям повода усомниться в благородстве побудительных мотивов своих поступков, как и в готовности прийти на помощь, не взирая на занятость, усталость, плохое самочувствие. Без пафоса и деклараций он помогал многим, нисколько не заботясь ответными благодарностями. Со стороны он, возможно, казался человеком суровым, даже недоступным. Но мы, друзья Юрия Яковлевича, знали: это не так. В кругу семьи, в дружеском застолье, на туристском привале он был открыт для искрометной шутки, розыгрыша, шуточного пикирования.

И не случайно в байдарочных походах (его многолетнее увлечение) он отвел себе роль сурового Кока, которую и разыгрывал с замечательной естественностью. Вообще артистизм был свойственен ему. Не зря же студенты называли его лекции «спектаклями профессора Фиалкова». Этот артистизм легко обнаружить и в его детских книжках: они популярны в самом лучшем значении этого слова и одновременно научны, увлекательны и серьезны. В них автор предупреждает: настоящая наука требует от ученого полной самоотдачи, но зато дает ощущение всемогущества и безграничного полета мысли. Кто знает, сколько новобранцев, мечтающих стать маршалами, привел он в Армию науки. Ведь его книги переведены на многие языки мира, круг его читателей очень широк.

Литературная деятельность профессора Фиалкова требует отдельного разговора. Ибо кроме научно-художественной прозы и замечательной книги о М.В.Ломоносове, он опубликовал и мемуарные очерки «Доля правды», вызвавшие широкий читательский интерес. Автор предполагал, готовя новое издание, значительно их расширить, но... А сколько сюжетов осталось невоплощенными, не зафиксированными!

В них — отражение яростных споров и дискуссий, сотрясавших в 1960—80-х годах интеллигентские кухни, а тем более — туристские привалы. Кстати, Юрий Яковлевич первый и единственный из нас неизменно, подводя итоги жарких споров, повторял: «Мы еще увидим крушение советского монстра!». Его оптимизма не разделял почти никто. Да и как было разделять его в глухие 1970-е? Когда же развал произошел, нам оставалось только констатировать: Юра видел дальше нас, понимал лучше, вычислял точнее.

Он проработал на химическом факультете КПИ 48 лет. Как сказал классик: «Служа отлично, благородно...». Еще этим летом, зная, что смертельная болезнь уже вышла на финишную прямую, он думал, как будет читать лекции студентам, очень не хотел появляться перед ними опираясь на палочку. И вообще не хотел, чтобы его жалели. По свидетельству дочери, он и умер не в предсмертных метаниях, а с книгой в руках, читая буквально до последнего вдоха. Так жил, так и умер.

Смерть близкого человека, друга всегда заставляет задуматься о бренном и вечном. Думаем об этом и мы, понимая, что прикоснуться к вечности можно только памятью. Он был лучшим среди нас, а лучшие уходят первыми. Нам остается только хранить о них память.

Юнна Мориц (Москва), Владимир Кошкин (Харьков), Мила и Борис Рубенчики (Кельн, ФРГ), Инна и Михаил Гольдштейны (Ришон-ле-Цион, Израиль), Нина Власова и Юрий Шанин (Киев), Ася и Семен, Татьяна и Ян Гройсманы (Кобленц, ФРГ), Мирон Петровский (Киев), Галина и Даниил Колеко (Киев), Софья и Михаил Туровские (Нью-Йорк, США), Лариса Хусид и Исаак Фельдман (Киев), Моисей Гойхберг (Киев), Марк Соколянский (Любек, ФРГ), Юрий Аркадьевич Фиалков (Киев), Лия Забокрицкая (Киев), Исаак Бединский (Чикаго, США), Рита Колонтырская (Нью-Йорк, США), Елена Школяренко (Киев), Бэлла Карант (Нью-Йорк, США), Инна и Алик Брикманы (Филадельфия, США), Ефим Чеповецкий (Чикаго, США), Ефим Рудинштейн (Киев), Михаил Рудинштейн (Иерусалим, Израиль), Дина и Александр Житомирские (Нью-Йорк, США), Михаил Айзенберг (Нью-Йорк, США), Валентина Рыбалка и Гелий Аронов (Киев).

* * *
2. Он был лучшим среди нас
Журнал «Крещатик» №22 2003 г.
Опять стою, понурив плечи,
Не отводя застывших глаз.
Как вкус у смерти безупречен
В отборе лучших среди нас.
Игорь Губерман

1

Меня на кладбище не было. Душа рвалась в Киев, но попрощаться мы всё равно бы не смогли. Юру хоронили в закрытом гробу.

Митинг в ритуальном зале Байкового кладбища открыл старший среди наших друзей, тоже Юра — “латинист”. Произносились слова “талантливый” и “замечательный”, о том, каким он был учёным, человеком и другом. Понурив плечи, сотня людей слушала выступающих. Думаю, что всё хорошее о нём полностью никогда не будет сказано.

Двенадцать лет меня преследует один и тот же ночной кошмар. Высокий мрачный дом в Киеве на улице Ново-Павловская. Институт урологии. Воскресный день. Кроме дежурной “церберши” в гардеробе никого нет. Волнуясь, не попадая в рукава, я пытаюсь натянуть белый халат. Потом поднимаюсь на четвёртый этаж по пустынной лестнице. Сверху раздаются нечеловеческие крики. Я узнаю его голос. В запачканных кровью халатах суетятся Света и полная молодая женщина — Лена.

Не решаюсь подняться ещё на один пролёт лестницы. Такие крики наверняка предшествуют уходу из жизни. Может, это лучше, чем переносить тяжкие страдания? Эгоист. Думаю в этот момент о себе. Как я смогу жить, если его не будет рядом. Кто меня поддержит в “минуту жизни трудную”, даст совет, согреет теплом дружбы...

Начинает кружиться голова. Хватаюсь крепче за перила лестницы.

— Не плачьте, дядя Боба, — говорит мне Лена. — Папе лучше. Мы добавили анальгетик в капельницу. Боли скоро пройдут, и он заснёт.

Потом, получив с помощью Лены гистологические стёкла, я успел показать их нашему другу патологоанатому Борису. На следующий день он с семьёй навсегда улетал в США.

— Этим не порадуешь, — сказал Боря, — но прогноза делать не стану.

Главный хирург оказался категоричнее — четыре года.

Впоследствии Юра мимоходом не раз спрашивал меня о результатах гистологии.

— Боря тогда сказал, что положение неплохое, но надо всё время быть на чеку.

2

Прошло шесть лет. В стране разворачивался кризис, но для Юры это творческие годы. Единственный в КПИ профессор, дважды удостоенный Соросовского гранта. Десятки новых работ. Две новых монографии. Регулярные симпозиумы в Регенсбурге, лекции в Марбурге, Ростоке (ФРГ), поездка в США, прогулки по Парижу, и многое другое.

Были и болезни, даже инфаркт. Но когда я его настойчиво расспрашивал о здоровье, мы оба знали, что разговор идёт об ЭТОМ. Тема малоприятная, а он старался меня не огорчать.

Мои заботы тогда были связаны с предстоящей эмиграцией в Германию. Следовало подать документы на отъезд в заранее назначенный день, но пунктуальность сотрудников посольства иногда давала сбои. Мне был ошибочно назначен срок на воскресенье. В понедельник из-за большого наплыва людей я не попал на приём. Пришлось приходить к посольству ежедневно и пытаться убедить протестующую толпу и дежурного, что я “выпал” из очереди не по своей вине. Нервы сдали, и Юра пришёл мне на помощь.

Он остался ночевать на Саксаганского в квартире дочери, откуда рукой подать до посольства. Убедил меня, что без труда сможет подойти к посольству на рассвете и занять место в очереди.

Много лет он был “жаворонком”: время с пяти до восьми утра было для него самым плодотворным. Пока обычные люди досматривали сны, делали зарядку и завтракали, он работал, и производительность его была потрясающей. За один “хороший” день он мог написать статью, на которую у других уходило несколько месяцев.

Я подошёл к посольству к 7 утра. Юра, прислонившись к фонарному столбу, уже два часа почитывал книгу. В очереди я оказался первым. Мы обнялись, погуляли ещё часок возле посольства, и Юра отправился на лекцию в КПИ.

В этот день я без проблем сдал документы.

Перед отъездом я ещё раз сказал ему:

— У тебя хорошие научные контакты с немцами. Сможешь там работать. Лена всё подготовит. Тебе не придётся и пальцем пошевелить!

— Пока дети здесь, никакая Германия мне не нужна.

В момент разговора мы оба думали об его болезни, но он и слышать не хотел про эмиграцию.

Потом наступили годы разлуки. Благодаря современному чуду — электронной почте, связь между нами не прерывалась. Мы обменялись почти 180 письмами и записками. Юра послал мне несколько прозаических отрывков, которые впоследствии были включены в его замечательную книгу “Доля правды”.

3

Познакомились мы в 1943 году в Москве, куда наши семьи переехали из Уфы. Встреча состоялась в узком тёмном номере гостиницы Балчуг, которая теперь после перестройки превратилась в суперотель.

Мы посещали одну и ту же школу на улице Осипенко, равную которой по бандитизму я, слава Богу, больше не встречал. После провинциальной, полудикой Уфы Москва для нас, детей, казалась сказочным городом. Из предрассветной мглы выплывали, медленно поднимаясь в небо, огромные дирижабли противовоздушной обороны. Связанные невидимыми снизу сетями, они могли отлавливать во время налётов опасных рыб — немецкие бомбы. По вечерам город преображался. Начинались салюты в честь побед Красной Армии. Иногда по три за один вечер. Мы — мальчишки восторженно наблюдали россыпи ракетных огней в небе и их отражения в Москва-реке.

Нередко я видел в толпе на набережной Юру, но первым подойти не решался — он был уже в пятом классе, а я только в третьем.

Незадолго до Дня победы я неожиданно прочёл на дверях соседней школы объявление о докладе Юры Фиалкова. Четырнадцатилетний школьник с уверенностью и апломбом сделал доклад о йоде. Аудитория была полна. Улыбки на некоторых лицах вызвало несоответствие между юным возрастом ученика и серьёзностью доклада и ответов на вопросы.

Теперь, в другом столетии мне кажется, что Юра на трибуне в очках напоминал тогда Гарри Поттера. Во всяком случае, выступление “химического” вундеркинда показалось мне волшебным. Через полвека, прочитав “Долю правды”, я узнал, что Юрины химические опыты начались ещё до войны с попытки изготовления “философского камня”.

Потом, деловой и сосредоточенный он проносился мимо меня по длинным коридорам Киевского университета. Мы оба были уже студентами.

Однажды Юра притормозил. Пожал руку. Вытер носовым платком очки и предложил посетить с ним музыкальный вечер у “Старика”, замечательного коллекционера грампластинок.

”Старик” с женой и дочерью, а позднее с внуком жил в небольшой комнате, заставленной массивными широкими шкафами. На двух из них стояли старинные граммофоны с гнутыми широкими трубами. Внешность Сергея Николаевича Оголевца была необычной. Он напоминал яйцеголового гнома. Лицо с крупным носом было повреждено оспинками, верхняя часть головы прикрыта плюшевой ермолкой. Его огромная коллекция пластинок в честь кумира была названа “АФИША”: “Академическая Фонотека имени Фёдора Шаляпина”.

Прослушивание ритуально начиналось с проверок остроты иголок. Для этого Сергей Николаевич использовал свою щеку.

Старик оказал на нас с Юрой огромное влияние, как ни странно, не только музыкально-художественное, но и нравственное.

Он познакомил нас с лучшей вокальной классикой начала прошлого века, с гениальными исполнителями. Привил вкус к пониманию разных жанров вокальной музыки.

Через много лет, когда его уже не было в живых, мы поняли, что Сергей Николаевич являл собой яркий тип внутреннего диссидента. Будучи человеком высокой порядочности и интеллигентности, он не любил советскую власть и старался ничего у неё не брать. Жил с семьёй впроголодь на мизерную зарплату бухгалтера в научном институте. Никогда не посещал никаких собраний, скрупулёзно до минуты отсиживая на работе положенные часы. Личная жизнь у него начиналась после возвращения в жалкое жилище, когда, сменив шапку на ермолку и, надев нарукавники, он трепетно вынимал из шкафов любимые пластинки.

У “Старика” было немало поклонников, но к Юре он относился особенно уважительно. Он сразу сделал его наперсником акций, для которых нужна была дипломатичность и высокая культура: поиском новых пластинок, передачей альбома Н.В. Гоголя в Ленинскую библиотеку.

В книге Юры “Доля правды” рассказано о том, как они вдвоём со старым коллекционером выяснили причину частых приездов Баттистини в Россию и в Киев. Им удалось познакомиться с убогой старушкой, живущей в удручающей бедности, которая оказалась возлюбленной этого знаменитого певца!

Юра только непродолжительное время учился в вечерней консерватории. Но знания его в области музыкальной культуры были столь обширны, что его приглашали для лекций и бесед со студентами. Музыка стала одним из источников его творческого вдохновения, оказав большое влияние на всю его жизнь.

Музыкальная нить дружбы, возникшая в доме “Старика” на Паньковской улице, прочно связала нас навсегда.

4

Ностальгия — многообразна. По времени, по ушедшей молодости: “Как молоды мы были, как верили в себя!” По местам детства и юности: Владимирской горке, Андреевскому спуску, днепровским пляжам. Кладбищам, на которых покоятся родители и близкие.

Для меня самое острое чувство ностальгии связано с памятью о Юре. Без него Киев для меня опустел.

Когда я вернусь... Думая о друге, пройдусь по дорогим для нас обоим местам.

Поднимусь на четвёртый этаж в Доме Морозова на углу Владимирской и Толстого, где в перегороженной коммунальной квартире Юра жил с родителями — Марьей Исааковной и Яковом Нафтуловичем. Там впервые мы познакомились со Светой Пинаевой — застенчивой миловидной девушкой, приехавшей из Грузии и ставшей его женой. Через год в большой комнате на массивном столе, сметая белую простынку, лежала их дочь Леночка, ставшая впоследствии человеком умным, очень способным и деловым, хотя не сохранившим полную открытость, как тогда.

Послевоенная квартира в доходном дореволюционном доме не стала семейным гнездом их семьи. Помню, как охваченные горестной тревогой мы сидели на проваленном старом диване, а за тонкой стенкой раздавались тяжкие стоны. Умирал Яков Нафтулович, выдающийся учёный, основоположник фармацевтической химии, благодаря которому Юра тоже стал химиком.

Через много лет в той же квартире умерла и Марья Исааковна.

Молодая семья поселилась на Русановской набережной. Их скромная кооперативная квартира навсегда стала для меня объектом ностальгии, и не только потому, что там жил любимый друг. Света своей доброжелательностью, интеллигентностью, искренней сердечностью навсегда привлекла к их дому сначала меня, а потом и мою жену Милочку. Наши незабываемые застолья на Русановке были приправлены её грузинским гостеприимством и сациви из курицы.

Юрин кабинет — спальня, место наших задушевных бесед, с годами полнел от деловых папок, книг, грампластинок, потом компакт-дисков. В его книжной коллекции было мало беллетристики. В основном театральные и оперные мемуары и книги по искусству.

Иногда в погожие дни мы переносили встречи на заросшие ивами и вербами песчаные склоны Русановского пролива.

Душными летними вечерами на крутых днепровских склонах, вдыхая сладкие запахи цветущей липы, мы с Юрой и друзьями слушали симфоническую музыку. Сменялись годы и дирижёры: Натан Рахлин, Игорь Блажков, В. Кожухарь, Стефан Турчак, Роман Кофман.

Время шло, и с начала девяностых у нас с Юрой возник новый воскресный маршрут прогулок — улица Саксаганского — Ботанический сад. Мы совершали его втроём с любимой Юриной внучкой Яночкой. Сначала спокойно с колясочкой, потом тревожно оглядываясь по сторонам при переходе улицы. Наступил момент, когда двое старичков рысью пытались пересечь перекопанные яры ботанического сада в погоне за быстрой внучкой. Юра после инфаркта первый сошёл с дистанции, а я, проявив редкую для себя резвость и прыгучесть, доставил испуганному деду ревущую упирающуюся плутовку. Стало ясно, что она далеко пойдёт. Об этом ныне свидетельствуют её способность к языкам и школьные успехи.

Ностальгические прогулки с Юрой связаны не только с Киевом. Практически все крупные его работы: диссертации, монографии, научно-художественные книги рождались в доме творчества писателей в Ирпене. Вне зависимости от сезона поездки туда превращались для него в “болдинскую осень”. Сочетая работу с прогулками или поездками на лыжах, Юра стремился к одиночеству, но, соскучившись, звонил мне, заказывал в столовой обед, и мы гуляли по Ирпеню вместе.

На природе он выглядел всегда “опрощено” — в старой курточке, которую давно пора было сменить, плоском беретике, надвинутом на уши, мятых, растянутых на коленях брюках и старых ботинках.

Пару раз я покупал ему красивые куртки. Он хвалил обновы, благодарил и говорил:

— Это — на “выход” для интеллигентов вроде тебя. “Письменыцтво” меня не поймёт.

Избегая знакомств, он прибегал в столовую, когда “письменыки” уже возвращались после трапезы. Ел чрезвычайно быстро, орудуя одновременно вилкой и ножом.

Интересно, что писатели (Л. Дмитерко, В. Владко, С. Антонов) охотно завязывали с ним знакомства.

Увы, порой маршруты нашей дружбы пролегали и через больницы.

Едва перевалив за 30 лет, он, автор более 50 статей, подготовивший 5 кандидатов наук, завершал работу над докторской. По-видимому, в силу переутомления, он заболел непонятным нервным заболеванием. Родители Юры, Света и я были сильно встревожены, его необходимо было постоянно посещать. Увы, киевские больницы (и не только киевские!) в СССР представляли собой одну из форм тюремных заведений.

Пришлось разработать эффективный метод проникновения в медицинские учреждения, которым я часто пользовался.

Стремительно врывался в гардероб и ставил перед самым носом санитарки-гардеробщицы штатив с двумя пробирками. В одной жидкость была красного цвета, а в другой соломенно-жёлтого. (Впоследствии Юра в своих “побасенках” рассказывал, что это была моча. Разумеется, нет).

Потом, небрежно сбрасывая верхнюю одежду, разворачивал и натягивал собственный белый халат, и на её робкий вопрос: “Вам куда?”, резко бросал: “Сам знаю!”.

— Это с лаболатории, — почтительно объясняла окружающим гардеробщица.

В средине июня, в день моего рождения традиционным был сбор друзей у нас на Костёльной. Окна квартиры на первом этаже были открыты. Гости сходились снизу с Крещатика или со стороны Владимирской горки. Я всегда нервничал, пока длинный звонок не извещал о приходе Юры...

Моя ностальгия — днепровский рельеф
На склоне Владимирской горки.
Застолье друзей, где я редко хмелел,
Собрав юморные иголки.
В средине июня короткие сны,
Наследники лун и закатов,
И свечи каштанов сквозь сумрак видны,
И тополя мягкая вата...
Минут не дарили тогда тишине:
Веселье. Родителей лики.
Они были рядом. Теперь — на стене.
И торт был всегда из клубники...

На пороге семидесятилетия я никак не мог окончить это стихотворение. Приближался Юрин день рождения, а его с нами уже не было. Сам я с первого этажа старого киевского дома вознёсся на верхотуру кёльнского небоскрёба. Подготовка к окончательному вознесению?

Становится трудно под бременем лет,
Задуть юбилейные свечи.
Иных, дорогих, среди нас уже нет.
Другие близки, но далече...
Расколот на части наш дружеский круг:
Увы, расстоянья велики.
Но ждёт позывных ваш испытанный друг.
С ним Мила и торт из клубники.

Не далеко от моего дома в Киеве место, где мы попрощались с Юрой. В последний раз.

5

Связывало нас многое. Одинаковое восприятие советской действительности, отношение к научному творчеству, стремление к “открытию для себя мира” — зарубежным поездкам.

Юра всегда служил мне примером, но во многом недостижимым. С первых лет нашей дружбы я осознал, что его потрясающая эрудиция и талант — удел личности выдающейся. Он достоин восхищения, но подражать ему невозможно.

Юра стал одним из наиболее известных специалистов в области физической химии неводных растворов, снискав в этой области известность не только “союзного”, но и мирового уровня.

В достаточно суровые времена многое в его жизни и деятельности являлось противодействием “Системе”. Наша жизнь проходила тогда в двух измерениях. Мы старались делать то, что диктовали нам знания и совесть, но при этом казаться лояльными по отношению к существующему режиму.

Когда он выпустил одну из лучших своих монографий: “Двойные жидкие системы”, я написал шуточную реплику:

Тяжёлая тема, двойная система.
Выходишь из дому, как будто сухой,
Но жабры готовь для системы иной:
Ныряешь, виляешь, живешь невпопад,
Не год и не десять, а все пятьдесят.
Пожить бы пора при системе иной,
Не скользкой, не жидкой, а просто земной.

Иногда борьба против “Системы” приобретала опасный характер. Расскажу о событиях, свидетелем которых я был.

Юра и ученики нуждались в “полигоне” для внедрения результатов своих исследований, имеющих практическое значение. Такой базой стало закрытое химическое предприятие, директором которого был М. Он высоко ценил и поддерживал работы “фиалковцев”, понимая их прогрессивность и важность для предприятия.

Неожиданно на завод “положил глаз” крупный функционер аппарата ЦК КПУ. В конце семидесятых, будучи одним из проверяющих предприятия, он решил, что сам может занять такое “доходное” место. Борьба за личные доходы у партийных “бонз” началась задолго до перехода к капитализму.

Директор был человеком заслуженным, орденоносцем, лауреатом и, кажется, даже Героем Труда. Надо было найти изъян, чтобы его сбросить. Помогла начавшаяся компания борьбы с “липовыми” диссертациями руководителей промышленности и сельского хозяйства. Директор был “крепким орешком”, имел связи и доказывал, что написал работу самостоятельно.

Пытались воздействовать на научного руководителя профессора Фиалкова. Без малейшего успеха. Фиалков был беспартийным, но КПИ ему оказал полную поддержку. Тогда подключили КГБ и обвинили обоих в незаконном использовании для науки стратегического сырья — лития. Пригласили видных экспертов, учёных из Киева и Москвы. Все единогласно поддержали Фиалкова. КГБ вынужден был отступить.

Юра постоянно рассказывал мне обо всех этапах этой драматической борьбы. Когда она месяцев через пять закончилась победой, он заметил:

— Помяни моё слово. Наш режим в состоянии агонии. Долго он не продержится.

Я верил ему всегда, но в тот раз усомнился в словах друга. Через десять лет выяснилось, что он был прав.

6

Ему многое было дано от Бога. Светлый ум. Поразительная творческая активность. Прекрасные организационные способности.

Но он был евреем, и в стране с тоталитарным режимом и государственным антисемитизмом всё достигнутое им требовало гигантских, иногда неимоверных усилий.

Государственная премия СССР была ему присуждена в упряжке с коллегами. Ведущим, главным идеологом и организатором был он, а они, “генералы от науки”, держали оборону.

Заслуженного деятеля науки и техники Украины он получил, став почётным (и самым лучшим) профессором Киевского политехнического института.

Он так и не стал академиком, даже украинским, хотя будущие соискатели из АН УССР просили его поддержки перед выборами. Им нужны были отзывы членов Союзной Академии (“старшего брата”), где Юра высоко котировался как учёный.

На протяжении десятков лет за достойное место работы, возможность творчества с него пыталась, как он писал, взять “оброк в валюте”, названный им “иудством”. Требовали предательства — выступления с протестом в Амстердаме на сионистском конгрессе в защиту евреев в СССР. Подписать статью с осуждением Израиля в связи с бомбардировками Ливана.

У него хватило мужества в самые суровые годы сохранить честь и достоинство.

7

В своё время Козьма Прутков заметил, что “специалист — подобен флюсу, его полнота — односторонняя”. Юра был яркой противоположностью такого определения. Широта его интересов поражала.

Натуры, стремящиеся “дойти до самой сути” редко оказываются удовлетворёнными, благополучными. В одной из публикаций он символически отметил то, что ему было дорого: “Не сетую Судьбе на то, что появился на свет в это время и в этом месте. Потому, что она, Судьба, щедро подарила мне внучку, несколько счастливых мыслей, “Манфреда” Чайковского и множество рассветов на берегах лесных речек.

Эти рассветы он встречал не один. Рядом были родные и близкие, и байдарка. Потом родилась удивительная книга. Раньше она называлась по-украински: “На байдарцi за снагою”. Фамилии авторов были написаны мелким шрифтом на обороте. В русском издании: “На байдарке” стояла неизвестная фамилия Феликс Квадригин. Перед именем каждого в квадриге можно поставить эпитет “талантливый”. Доктор мед. наук и литератор Гелий Аронов, инженер-электронщик Михаил Гольдштейн, живой “классик” — профессор-латинист Юрий Шанин и Юрий Фиалков. Об этой маленькой книжке, ставшей легендарной, написано много. Одни сравнивали её с книгой Джерома К. Джерома: “Трое в лодке, не считая собаки”. Другие считали, что “на службу байдарочного спорта авторы поставили мировую культуру и литературу”. Удивительный сплав профессионализма, интеллигентности, юмора и дружбы.

Юра в походах байдарочной флотилии, выплывавшей “на простор речной волны” с жёнами, чадами и домочадцами играл две ответственные роли — Кока и Завхоза.

В походах и в повседневной жизни ярко проявлялся его талант быть замечательным другом. В этой ипостаси, как и в других, он был лучшим среди нас.

Я, увы, не принимал участия в плаваньях, но однажды принёс друзьям благую весть. В главном книжном магазине страны на Проспекте Калинина в Москве я обнаружил объявление: “Книга На байдарке“ распродана!”

Через много лет Юра написал мне: “Украинское книжное обозрение отметило мою новеллу о Тычине, написав: „В новом качестве проявился известный химик проф. Ю. Фиалков, автор широко известного бестселлера: “На байдарцi за снагою”. Вот, оказывается, в каком качестве я широко известен”.

Мои друзья — байдарочники были мастера экспромтов и эпиграмм. Несмотря на моё отступничество, они с удовольствием предоставляли и мне слово в наших стихотворных перепалках. На обоих изданиях книги о байдарке сохранились опусы друзей и мой ответ.

Юра писал ласково:

В наш будущий поход,
Я с радостью особой,
Возьму любимый мой народ:
Оленьку, и Милочку и Бобу.

Увы, я по глупости, оказался тогда “устойчивым” и ответил с достоинством:

С восторгом за главой читал главу,
Событья в них описаны так ярко,
Что незачем вступать на дно байдарки,
И двадцать дней качаться на плаву.
Жду возвращенья вашего домой.
Земная твердь надёжней под ногами.
Спасибо вам, что вы больны не мной,
Спасибо мне, что болен я не с вами!

Основой моей “неуступчивости” было не столько “высокомерие”, сколько страх, связанный с неспортивностью. Провожая друзей на вокзал, я видел невысокую хрупкую фигуру Юры с колоссальным рюкзаком, слышал споры с проводниками спальных вагонов, не дающим им втиснуться в отходящий поезд, и мне становилось не по себе.

Но своего я не упускал. У нас с Юрой и друзьями были и свои маршруты путешествий. Крым и Соловки. Архангельск и Мурманск. Волга и Ладожское озеро. Одесса и Измаил. Вместе с нами в походах участвовала Юрина жена — Света, которую он считал самым интеллигентным из близких ему людей.

В этом “пижамном туризме”, который впоследствии был вытеснен байдарочными заплывами, у меня тоже было своё амплуа и прозвище “интеллигентный Боба”.

Несмотря на кипучую энергию и хорошие организаторские способности, Юра испытывал страх перед двумя неизбежными составляющими путешествий — приобретением железнодорожных билетов и бронированием мест в гостиницах.

Не скажу, что подобного рода усилия доставляли мне радость, но этот вид спорта мне удавался. В свою очередь, я ненавидел очереди, предпочитая авантюрную игру.

Так, например, в Мурманске, чтобы получить место в гостинице “Арктика” для Юры и Светы, я, приодевшись и завязав галстук, выдал себя за секретаря профессора Фиалкова. Наличие личного секретаря свидетельствовало о значительности представляемой персоны, аттестованной мной в качестве руководителя экспедиции. Профессор с женой получили отдельный номер, а я раскладушку в подсобном помещении гостиницы.

Во время путешествия по Соловкам, когда скудный запас продуктов в нашей группе истощился, и все основательно обносились, друзья заставили меня побриться, вымыться в бане, приодеться и, проверив наличие того же галстука, отправили с портфелем в буфет прибывшего Белым морем пароходика. Вернулся я с десятью банками консервов “Оленина” и двумя бутылками водки.

Юре как писателю нравились мои авантюрные наклонности. Он обыгрывал их в своих устных рассказах.

Помню поездку в Закарпатье, которую Юра, Света, их знакомые и студенты совершали с рюкзаками, как туристы, а я — любитель комфорта — на автобусе. Утром моё появление в столовой турбазы вызвало непонятное оживление, улыбки, перешедшие в громкий смех. Из-за холода или комаров группа плохо спала ночью, и Юра занимал их рассказами обо мне. В них была доля правды: утрировались некоторые смешные стороны моего поведения, “пижамный” туризм, но ситуации, в которых они проявлялись, были выдуманы, что делало рассказы очень смешными.

Неудивительно, что позже я обнаружил себя среди персонажей его книги “Доля правды”.

8

Мы с Юрой были близкими друзьями и говорили о многом, подчас самом сокровенном. Но я с юных лет понял, что в глубине его натуры могут быть и области закрытые для меня.

Порой моя любовь становилась эгоистичной. Когда речь шла об его здоровье. Я позволял себе ставить под сомнение целесообразность некоторых его поездок, казавшихся слишком утомительными для нездорового, а потом тяжелого больного человека. Иногда это делалось в сговоре с его домашними.

Юра редко соглашался со мной, оправдывался, иногда звонил накануне отъезда и виновато сообщал о “давно запланированной важной командировке”. Я знал, что он всё равно настоит на своём, тревожился, но и радовался, поскольку барометр его активности указывал, что чувствует он себя неплохо.

Среди близких ему людей было несколько прекрасных врачей, но в случае болезни или лечения в санатории, Юра просил, чтобы и я его опекал.

Многие люди к нему тянулись. Некоторые становились друзьями сначала его, потом и моими. Он обладал поразительным, редким даром дружбы, умением понять и найти ключ к душе каждого из нас.

После смерти Юры я прочёл несколько его писем к друзьям. Совершенно разный язык и стиль общения! Казалось, что его письма написаны разными людьми. Но объединял их ум и доброжелательность. Он умел выступать в разных лицах.

После смерти отца финансовое положение Фиалковых оказалось тяжёлым. В силу дискриминации, будучи заведующим лабораторией, он одно время зарабатывал вдвое меньше, чем его коллеги, другие преподаватели Киевского политехнического института.

Стремясь поправить свои “финансовые” дела, он начал писать научно-популярные книги снискавшие позже широкую известность и переведенные на многие языки мира без ведома автора (такие были времена!). Никогда не забуду всплесков радости, когда Юре удавалось обнаружить неизвестный ранее перевод, скажем, в Ленинской библиотеке или кто-нибудь из “выездных коллег” натыкался на издание его книги за рубежом.

Самым любимым детищем Юры осталась книга о Ломоносове — “Сделал всё, что мог”. Оскомину набили попытки представить великого учёного, как основоположника всех наук, изящной словесности и борца против “засилья” немцев в Академии. В кругу наших друзей приняты были шуточные розыгрыши, дружеские пародии.

Рано утром в день пятидесятилетнего юбилея Юра прочитал обращённое к нему послание Ломоносова (написанное мной). В нём использованы названия его научно-художественных книг:

Не право о вещах те думают, Фиалков,
Что азу грешному не больно и не жалко,
Что рано я от хвори занемог,
Не сделавши того, что сделать мог.
В науках и искусствах поднаторел, да помер.
Прости, что не прочёл твой “В клетке — номер”.
Ты б в Академии занял бы пост по праву,
За многолетний свой и славный труд,
Да видно ИМ пришёлся не по нраву,
Ведь нынче “русским” хода не дают.
С тобою вместе мы б отлили пулю:
“Ядро и выстрел”, с немцем только так!
А я совал им в нос простую дулю,
Не ведая про твой “Девятый знак”.
В известном мне подлунном мире
Творения твои эпоху отразят!
“Как там дела у вас на Бета Лире?”
Слетай, узнай, тебе ведь только пятьдесят!

Не думал, что пародия окажется пророческой и слово “русский” не потребует кавычек...

9

После нашего отъезда в Германию, зная Юрину нелюбовь к переписке, я регулярно раз в неделю звонил ему по телефону. Иногда говорил с дочерью. Потом электронная почта появилась у меня и наших близких друзей Инны и Миши.

Юра уверял, что поддерживает постоянную связь с врачами, жаловался на “тяжёлый” лечебный препарат, улучшающий анализы, но вызывающий неприятные побочные эффекты.

Успокаивало то, что, несмотря на болезнь, Юра ведёт обычный образ жизни — читает лекции, выполняет свой научный план — десять (!) статей в год, ездит в командировки.

Через десять месяцев после отъезда в Германию, мы с женой заехали на три недели в Киев и в первый же день встретились с Юрой.

Выглядел он неплохо, только поправился и жаловался на возникшие боли в ноге, мешавшие ходить.

Неприятная догадка вызвала моё волнение. Он это понял и спокойно сказал:

— Обнаружен метастаз. Я не хотел тебя волновать. Чем бы ты мог помочь мне, находясь в Германии?

От волнения у меня подскочило давление: его лечили неправильно, вредным для здоровья препаратом! Потеряно время. Надо срочно что-то предпринимать.

На следующий день я начал звонить своим друзьям и коллегам из Онкологического научного центра в Москве. Ни один телефон не отвечал. Майские дни. Все гуляли. Некоторые в принудительном порядке в связи с экономией зарплаты.

Вернулся в Германию, с отчаянием сознавая себя абсолютно беспомощным. Ни один немецкий врач не станет беседовать о неизвестном ему больном, к тому же бесплатно. Мне помогла знакомая, работающая в медицинском издательстве во Франкфурте-на-Майне. Через три дня на компьютер друзей я переслал для Юры новейшую информацию о нужных ему лекарствах.

Ещё через неделю удалось с помощью коллег связать Юру с лучшим Московским специалистом из онкологического центра. Выяснилось, что все нужные препараты там применяются, но их стоимость, по образному выражению Юры, “привела бы в тягостную задумчивость Моргана младшего”. Он съездил на консультацию в Москву, и удалось собрать необходимую сумму для покупки одного препарата. В первые недели его состояние и анализы улучшились, но лекарства оставалось на месяц, а требовалось постоянное длительное лечение.

Я ухватился за казавшийся утопическим план получения благотворительной помощи. Юра отнёсся к нему скептически. Вначале не верил в успех и я.

Удалось найти список еврейских благотворительных организаций Германии, по поводу которых мой знакомый в Кёльне сказал с мрачным юмором: “Хоть и еврейские, но на них можно поставить крест”.

На следующий день он мне позвонил:

— Если вы везучий, постарайтесь связаться с главой Еврейской общины в Кёльне, профессором Курцем. Он человек хороший, к тому же богатый. Кроме того, химик по специальности! Может, он сам согласится помочь вашему другу?

Следовало начинать с получения солидной бумаги из Киева, которую Юра называл “слезницей”. Не веря в успех, составлять её он отказывался, и как выяснилось, просто не мог. Пришлось выжимать у него необходимые документы: описание научной карьеры, включая все титулы, степени, премии, а также подробную историю болезни. Моя дочь в Киеве обратилась к переводчику, который за несколько дней перевёл нужные бумаги на немецкий язык. Мной была составлена на немецком “слезница” (обращение) из Института иудаики и Еврейского Соломонова университета в Киеве на имя Кёльнской еврейской общины.

Получив с оказией все бумаги, я стал звонить на работу к профессору Курцу. Его день был расписан по минутам, и вежливые секретарши отказывались связывать нас по телефону. Пришлось без согласования приехать в частный институт профессора и оставить все документы.

Через день он позвонил мне из машины, направлявшейся в Аэропорт. Предупредил, что будет неделю в Нью-Йорке. Успокоил, что моё дело не “заглохнет”, но пока следует обратиться к управляющему делами Еврейской общины.

Потом стало понятно, что мне устраивают проверку. Кроме того, их смущало русское окончание фамилии профессора, нуждавшегося в благотворительной помощи. В переводе денег на Украину Курц отказал, но пообещал, что будет лично покупать и передавать через меня нужные препараты. Действительно, через два дня после его возвращения из Нью-Йорка, я смог получить у секретарши первую драгоценную упаковку лекарства.

Юра следил за моими усилиями сочувственно, но без волнения и с долей иронии.

Я тогда не знал, что параллельно “охоту” за препаратом начала его дочь Лена, которой он с полным основанием доверял значительно больше, чем мне. Часть полученных упаковок надо было срочно переслать в Киев из США. Эту задачу помогла решить подруга моей дочери, работавшая в биологическом институте в окрестностях Нью-Йорка. Когда препарат был переслан в нужном количестве, выяснилось, что он не активен, и опухоль продолжает расти.

Надо было изменить лечение, поскольку и другой, полученный Леной препарат “не пошёл”. Появилась необходимость в изотопной лучевой терапии.

Проникшийся симпатией к коллеге Фиалкову, благодаря его письмам (которые сочинял и посылал я сам), профессор Курц согласился финансировать синтез сложного изотопа, но требовал доказательств надёжности клиники, в которой Юру будут лечить. Послать деньги в Киев, где Лена открыла для отца счёт в банке, он по-прежнему не соглашался. Владея только немецким и языком матери — идиш, он сохранил заученное с детства слово: “разворовка”.

Юра нервничал, но об этом я узнал от Лены. В письмах ко мне он находил в себе силы описывать ситуацию с юмором, а меня она приводила в отчаяние.

К тому времени Юрин компьютер был подключен к Интернету, и наша переписка стала почти ежедневной.

Жестокая болезнь, постепенно забиравшая его жизнь, буквально до последнего дня не тронула его светлый ум и поразительную творческую работоспособность. За полтора года до ухода он писал: “...радует, что в последнее время здорово (тьфу-тьфу) пошли дела с наукой. Я нащупал, как кажется мне, некую золотую жилу и получил более чем интересные результаты. Сделал за уходящий год с десяток статей, половину из которых продублировал в различные англоязычные журналы, что потребовало дополнительных хлопот с переводом”.

”...Вчера закрыл бюллетень. В виду павших на нас холодов почти не гуляю. Основное занятие — сижу под музыку дисков mp3 и кропаю статьи. Попытался было помемуарить, но что-то не пошло”.

Это письмо отправлено за четыре месяца до смерти в 2 часа 48 мин.

Многие годы его рабочий день начинался в 5 часов утра. Обострившиеся боли, на которые не действовали анальгетики, часто лишали его ночного сна. Тогда он работал и по ночам.

10

Второй раз мы приехали в Киев в мае 2001 года.

К сожалению, Юра сильно сдал. Он пополнел. Невысокая фигура и лицо округлились. Взгляд умных глаз потускнел. На лбу появилась незнакомая глубокая морщина. В лице временами проглядывало выражение болезненности, иногда страдания, когда приходилось опираться на больную ногу.

Вместе с тем при встречах он не проявлял смятения и тревоги. Владел собой. Старался не жаловаться, не говорить о болезни. Впрочем, он сознавал, что я в курсе всех сторон его лечения и поддерживаю контакты с Леной:

— Всё. Завязал. Раньше жил своим умом, а теперь — Ленкиным. Когда её нет в Киеве, начинаю чувствовать себя некомфортно. Беспокоит, что она работает не просто много — на износ. Мне тошно от того, сколько времени она на меня убивает. Она не отдыхала по-настоящему много лет. Однако попытки урезонить её в этом плане, как ты понимаешь, пропадают впустую и отвергаются с категоричностью, которой ей не занимать... При этом, Бобочка, должен признать, что Бог дал нам со Светой хорошую дочь...

Постоянно он тревожился о жене:

”Света не железная... Лена убедила её поехать на десять дней отдохнуть. Безмерно рад этому, поскольку она вымотана до предела...”

Потом Юра переходил к рассказам о внучке. Это особая тема. Он с детства любил детей и умел их “заводить”. Через пять минут после его прихода самые благонравные, даже флегматичные дети превращались в весёлых чертят.

Яночка не нуждалась в “заводке”, наоборот, её приходилось сдерживать и “ставить” на место. Среди четырёх любящих её взрослых, по-настоящему это делать умел только папа-Саня. Когда требовалось внучку “усмирить”, Юра раздувал ноздри и говорил строгим голосом Бармалея, чеканя слова: “Яна, приказываю тебе немедленно...”. Умная девочка относилась к “диде” тепло, но с иронией.

Когда, она была маленькой девочкой, он с удовольствием ходил с ней на прогулки, в театр, на книжный рынок, а вечером, перед сном рассказывал длинные придуманные им сказки. Однажды, будучи чем-то озабочен, перепутал героев и заслужил от четырёхлетней внучки порицание: “Это не сказка, а чепуха какая-то”.

Внучка росла, и радовала своими замечаниями дедушку и бабушку. После выступления Юры на телевидении она сказала приодевшемуся, нарядно выглядевшему деду: “Дидя, я тебя таким культурным никогда не видела!” Дед от гордости вознёсся на седьмое небо.

Рассказывая о внучке, Юра неизменно оживлялся. Взгляд его смягчался, появлялась улыбка. Интересные темы отвлекали его от болезни. Он становился ироничным, смешинки появлялись в глазах. Страдальческая маска исчезала.

Промелькнули три недели. Приближался день нашего с женой возвращения в Кёльн. Мы с Юрой оба нервничали. Договорились последний вечер провести у друзей на Русановке.

Накануне назначенной у Фиалковых встречи в десятом часу утра, раздался телефонный звонок. Юрин голос в трубке прерывался. Ему было трудно говорить.

— Я иду к тебе снизу с Крещатика. Жди у костёла.

— Почему снизу? Ты взял такси? Как ты себя чувствуешь? Я могу приехать к тебе!

Прерывистые гудки. Юра бросил трубку.

Охваченный волнением я застыл возле Александровского костёла, всматриваясь в узкую полоску тротуара на Трёхсвятительской улице против Украинского Дома.

Уже много лет после инфаркта Юра приходил к нам со стороны Михайловской площади, чтобы не идти вверх по крутым улицам. Почему вдруг он изменил обычный маршрут?

Закрывшись от слепящих солнечных лучей, я увидел медленно поднимающегося с Крещатика полного пожилого человека, пошатывающегося и опирающегося на палку. Неужели это Юра? Ринувшись вниз, я подхватил его на склоне горы. Палка выпала из его рук. Мы обнялись. Наши слёзы смешались.

— Я не мог дождаться завтрашнего вечера. Там мы будем не одни. Это последняя наша встреча, — твердил он.

Прощаясь, мы оба понимали, что Юра прав.

11

Через месяц после нашего отъезда из Киева Юру ждало запланированное испытание — 70 летний юбилей. Первое июля, день его рождения, — жаркое время, которое он с трудом переносил. Парадоксально, но несколько раз он заболевал именно в этот день.

Как он сможет сделать доклад, перенести физические и эмоциональные нагрузки, связанные с чествованием? Да ещё застолье. Успокаивало только то, что всю организационную часть взяла на себя Лена и Юрины сотрудники.

”Бобочка, не волнуйся. Вчера благополучно отгулял юбилей. Прошло хорошо. Пожаловал даже сам вице-президент Академии. Всё вылилось в славословие по моему адресу, что было даже неуместным (говорю без кокетства). Забавно, что выступивший профессор из Днепропетровского химико-технологического института сказал, что у них есть специальный стенд, на который помещают мои побасёнки, которые печатает “Химия и жизнь”.

Юра поступил мудро, отказавшись от доклада. Обратившись к залу, он выразил благодарность Судьбе, которая принесла ему радость творчества, хороших учеников и друзей, любовь жены и дочери, радость общения с внучкой.

Несмотря на тяжёлые боли, ставшие постоянными, он отправился в Иваново, чтобы “не сорвать свой запланированный доклад”. Он не подозревал, что коллеги готовили ему второе празднование юбилея, на которое собрались все специалисты по химии растворов из бывшего Союза:

“...Путешествие по маршруту Киев — Москва — Иваново — Москва — Саратов — Киев перенёс лучше, чем мог предполагать, хотя ночи в поездах для меня всегда были тягостны... Доклад в Иваново прошёл хорошо. После него славословили больше, как последнего из оставшихся патриархов, поколения 1960-90 гг. Славословие было многослойным — на заседании совета института химии растворов, на самой конференции и традиционном банкете. Сделали выставку моих книг и перечень ивановских людей, у которых был оппонентом, либо писал отзывы на авторефераты...”

Тепло и внимание, которым его окружали коллеги и друзья в эти дни имели для Юры большое значение. Жизнь прожита не зря. Атмосфера “многослойных” заседаний была и трогательной. Все присутствующие понимали, что это прощание...

Болезнь неумолима наступала, но у него хватало мужества смотреть на себя со стороны, не отказываясь от присущей ему ироничности:

”Чувствую себя неважно: организм мой — причудливая смесь вялости и несвежести. Моча прозрачная, но сам я мутный... Состояние такое, как у охапки сена, которое корова долго жевала и выплюнула... Или, как у кабана, которого пропустил через себя удав... К тому же жара. По сводкам +30. Отсюда полный разлад организма и лёгкость в мыслях необыкновенная, поскольку остатки серого вещества вытекли через правое ухо. О самочувствии при такой Сахаре говорить не приходится... Твои “настроенческие” капли пить ещё не начал: берегу для дней, когда настроение будет уж совсем сокрушительным. Хотя, честно говоря, куда дальше...

...Я закончил довольно большой цикл статей (5 шт!) и теперь нахожусь в творческом простое, но на той неделе придумаю что-нибудь новое...”

...Вчера, загрузившись анальгетиками, в органном зале слушал в блистательном исполнении прекрасного ансамбля Лятошинского “Реквием” Верди. Отказать себе в таком удовольствии не мог...”

Думаю, что Юрин отказ от эмиграции был вполне оправдан. Сопровождающие её волнения и депрессия ухудшили бы его состояние. Героические усилия Лены, присутствие рядом самых близких людей помогали ему преодолеть горестное отчаяние наступающего конца.

”...Стараюсь не паниковать. В конце концов, после операции я имел девять лет достаточно полноценной жизни. И надо радоваться этому, а не огорчаться тому, что должно быть...”

В самые тяжёлые минуты, если его “основной инстинкт”, связанный с работой уже не помогал, он начинал слушать музыку:

”Сегодня, ошалев от беспрестанного за последние дни компьютерного счёта, вдруг за час-полтора выплеснул неожиданно для себя музыкальную исповедь. Ты всё поймёшь — наши музыкальные вкусы во многом совпадают — шли-то параллельными курсами...”

В этих “Музыкальных импрессиях”, написанных “для собственного употребления” столько подлинной музыкальности, тонкости и настроения, что от них, как от чарующей музыки, “замирает и сердце, и дух”. Как прелестна в “импрессиях” последняя страница, когда он пишет о любимых музыкальных “осколках”. Хотелось бы слушать их бесконечно, но рассказ внезапно оборвался... Как сама его жизнь.

Когда ему стало совсем плохо, и каждое слово утешения в наших письмах могло бы показаться фальшивым, музыка помогала нашему общению. Он посылал мне в подарок долгоиграющие компакт-диски, а я ему музыкальные шедевры, взятые в Кёльнской библиотеке и записанные на CD.

С юношеским восторгом, растягивая слово “ве-ли-ко-леп-но”, он восхищался ранее незнакомыми шедеврами вокала Марии Каллас, его любимого певца Тито Гобби и великой современной певицы Цецилии Бартоли.

”Только что прослушал присланный тобой диск Каллас — собрание ЧУДЕС. Такого сосредоточия вокальной гениальности и трагизма ещё не слушал...”

Когда его уже не было с нами, глотая слёзы, я перечитывал “Музыкальные импрессии” и вновь прослушивал его любимые “музыкальные осколки”.

12

Наступал новый 2002 год, ставший годом его ухода...

Пожиравшая его болезнь прогрессировала. В лекарствах недостатка не было, но они перестали помогать.

Лена и Юрины ученики из США получили возможность снабжать его альтернативными препаратами. Фосфорная радиотерапия, на которую возлагали надежду, резко ухудшила состояние больного. Надо было найти принципиально новый подход к лечению, которого в принципе не существовало.

Тогда лечение отца возглавила его дочь Лена, биолог по образованию. Её усилия были неимоверными. Она пыталась объединить онкологов со специалистами других профилей. Достала в Англии препараты нового поколения.

Когда Юра находился в клиниках, день начинался с врачебных конференций с приглашением специалистов из разных медицинских учреждений. Они не верили, что смогут спасти больного, но послушно выполняли указания дочери.

Не знаю, верила ли умная и способная Лена в чудо, но она поставила перед собой цель облегчить страдания отца. Сила её убежденности зажигала у всех нас искорки надежды.

Пребывание в больницах прерывало нашу переписку, но как только Юра возвращался домой, она возобновлялась.

Приближался Новый год, время добрых пожеланий и надежд.

”Дорогие и такие близкие нам Милочка и Бобочка со всеми ветвями и веточками вашего древа! Мы шлём самые нежные приветы и самые тёплые пожелания. Здоровья, и только его, ну и, конечно, Рима с Флоренцией, Вены и Брюгге! Детям — процветания и доброго немецкого со всеми его очень неправильными глаголами, 24-мя временами и заковыристыми причастиями! Одним из самых острых моих желаний на будущий год, было и остаётся желание вас повидать. Но увы, корни ваши здесь обрублены, и вероятность появления не велика. Дай Бог, чтобы я был не прав!..”

В юные годы мы мечтали, что вместе с Юрой побываем в недоступных нам тогда странах. Теперь с любовью, искренностью, широтой души он оставлял всё нам. Усиливая нашу скорбь и печаль.

”Мой Бобочка, ко дню рождения вчера и сегодня пытался сотворить тебе стихотворный поздравительный мадригал, но муза поэзии, которая и раньше не бросала на меня взоры, теперь, поглядев, с отвращением отвернулась. Поэтому в прозе желаю тебе отменного настроения с чадами и домочадцами, благополучия, интересную жизнь, когда ещё много хочешь (что очень важно) и немало ещё можешь. Мне очень повезло, что ты у меня есть...”

Каждое его новое письмо было всплеском любви и доброжелательности. В нём не было ни капли эгоизма и зависти человека, преждевременно обделённого главным — правом на жизнь. Только глубоко спрятанная боль и печаль, которая эхом отзывалась в нас.

Наступил день, когда пришло письмо, оказавшееся последним.

”Бобочка, анализы очень плохи, несмотря на инъекции сверхнового лекарства. Это объясняет, почему я чувствую себя всё хуже. Похоже, что мои дела вступают в предпоследний период. Не беспокой и не нервируй Лену расспросами — ей и так невесело. Целую. Юра”

Связь между нами прервалась, но я не хотел верить, что это навсегда. Лену беспокоить я не решался, и с тоской думал, как его “достать”? Протянуть напоследок руку. И мне удалось передать ему два последних письма и услышать слова прощания.

Их передала Юре жена моего ученика, работающая в Октябрьской больнице. Он благодарил, и каждый день слал приветы, которые через эфир я получал с помощью той же электронной почты.

Потом Юру перевели в медицинское учреждение, называемое в Киеве “Медиком”, а в Германии “хоспис”, чтобы облегчить его последний уход.

Через пару дней я услышал полный слёз Ленин голос: “Дядя Боба, не надо плакать. Он ушёл от нас спокойно, без страданий...”

Он благодарил Судьбу за дарованную ему возможность творчества, за друзей, учеников, за любовь близких. И ему воздалось.

Его светлый ум ни на минуту не угасал. Он уходил из жизни с книгой в руках, а любимая дочь помогала ему перелистывать страницы...

Борис Рубенчик

* * *
3. Памяти друга
«Вестник Харьковского национального университета» №9(32) 2002 г.
Мы вышли из возраста приобретений
и перешли в возраст потерь...
И.Эренбург

Уход Юрия Яковлевича Фиалкова — потеря не только для науки, это колоссальная потеря для многих и многих людей. На похоронах Ю.Я. один из близких его друзей профессор Ю. Шанин сказал очень ёмко: «Он был талантливым ученым, он был талантливым писателем, но самое главное — он был гениальным другом». Ю.Я. готов был броситься помогать всегда, когда сознавал, что может хоть чем-нибудь помочь в трудную минуту. И не только близким друзьям. Все мы с лёгкостью выражаем сочувствие, и вполне искренно. Но редки люди, кто выражает своё сочувствие — содействием. Не стану приводить примеры — они бессчётны, — когда Юра энергично и бескомпромиссно действовал, узнав о том, что действия необходимы. Чаще всего те, ради кого он действовал, не могли понять, каким образом напасти вдруг волшебно растворялись. А Юра и не рассказывал об этом, он был непревзойдённым специалистом но растворам!

Уже позднее в мастерски сделанных рассказах, сначала устных, а потом записанных и изданных в книге Фиалкова «Доля правды», друзья узнавали сюжеты и понимали, о ком и о чём идёт речь. А реальные герои его рассказов так и не узнали, чьему доброму участию в их судьбе они обязаны счастливому её повороту. А ведь что за возможности, которыми располагает профессор университета? Почти нулевые. Но не в случае Ю.Я.! Фиалков не был членом ни Национальной Украинской Академии, ни Академии Наук СССР (почему? — пусть это останется на совести членов этих организаций). Но вес его профессионального имени в физической химии по Гамбургскому счёту был исключительно высок. Думаю, что после Фрумкина, Бродского, Измайлова и Самойлова и вместе с Крестовым имя Фиалкова символизировало физическую химию растворов в семидесятые-девяностые годы XX века в бывшем СССР, и уж в Украине тем более. Он был патриархом этой науки. Поэтому-то участие Ю.Я. в чьей-либо научной судьбе оказывалось решающим (именно по Гамбургскому, а не номенклатурному счёту). Нет, Ю.Я. не похож на Санта Клауса. Ничего подобного. Он считал своим долгом вмешиваться в научные судьбы только тогда, когда считал важным поддержать работу или научного работника, отвергнутых незаслуженно. Он считал своим долгом, долгом учёного, поддерживать (или восстановить, если она попрана) научную объективность, а тем самым и человеческую справедливость. Столь же твёрд и последователен был Ю.Я., когда считал, что не научный смысл, а только конъюнктура создаёт возможности проникнуть в науку бездарностям или номенклатурщикам (впрочем, это почти тождественно). Известный демонстративный выход Ю.Я. из ВАК Украины в знак протеста против административного давления на процесс аттестации диссертаций — очень редкий случай как в советском, так и в пост-советском «научном пространстве».

Юрий Яковлевич был рыцарем науки, он защищал её границы от проникновения дельцов, старался до конца своих дней. Ему не удалось.

Не удалось и нам всем, кому всё еще дороги традиции науки России и Украины. Фиалков сделал всё, что мог, чтобы их сохранить. Он защищал науку по-мужски, как любимую женщину. Юра ушёл — Наука осталась. Нам, живущим, предстоит не только развивать её, но и защищать. Вряд ли нам это удастся, но каждый будет делать это по тому же моральному долгу.

Мужество Учителя — не только защита науки от посягательств насильников. Когда взорвался Чернобыль, наше коммунистическое начальство скрывало опасность для Киева. Юра понял всё сразу же, конечно. На первой же лекции он объяснил своим студентам всё и рассказал, что нужно делать каждому, чтобы защититься. Уверен, это сохранило жизни и здоровье многих и многих. Даже сейчас я понимаю, какой опасности — не радиационной, а административной — подвергал себя Ю.Я., он всё понимал, и действовал в соответствии с долгом Учителя, в соответствии с Кодексом Януша Корчака. Юра был УЧЁНЫМ И УЧИТЕЛЕМ в том самом высоком смысле, который всё ещё вкладывается в эти понятия. А как он любил своих ближайших учеников... Тарасенко, Житомирский, позднее Чумак, ещё несколько имён... Нет, не все апостолы оказались достойны. «Один из вас предаст меня» — иначе не бывает. Так и случилось. Несколько последних лет жизни Ю.Я. были омрачены этим. Ю.Я. нашёл силы в себе, чтобы пережить это и найти достойного преемника. Но чего стоило ему переосмысление реальностей! Впрочем, «не может быть надёжной славы, покуда кровь не пролилась...». Научная и моральная сила Фиалкова сохранится. Драматизм и триумф, блеск и нищета (нищета вполне материальная, кстати — безденежье) жизни учёного и учителя — от Сократа до Ландау — повторяются. Фиалков — не исключение в этом списке Учителей.

Для меня Фиалков — не только учёный, почти двадцать лет он был самым близким мне человеком. Мы когда-то подсчитывали с ним но квитанциям платежи за телефонные переговоры Киев — Харьков — Киев — Харьков, ужасались суммам, но всё повторялось из месяца в месяц и из года в год, я благодарен моей судьбе, давшей мне счастье этой дружбы. Слово «яркий» в применении к личности девальвировано, «хочу сиять заставить заново» это слово применительно к личности Ю.Я. Яркий — это сильно светящий. Он был таким. Но ещё более важным в человеческой сущности Юры была разносторонность его яркостей — как бриллиант — повернёшь чуть-чуть — сверкает по-новому. Несколько его учебников по физической химии — на несколько десятилетий — основа образования. А знаете ли вы книгу Квадригина «На байдарці — за снагою» («На байдарке»)? «Квадрига» — это четыре автора, один из них Ю.Я. Эта проза сродни Джером К. Джерому или Марку Твену или Довлатову, на самом деле я не знаю аналогов этой искрящейся — как шампанское — пузырьками юмора прозы.

Фиалков — писатель. Через десять лет этот феномен станет предметом научных статей и диссертаций. Ведь всё большое видят с расстояния, к сожалению, и с расстояния во времени тоже. Я хочу, чтобы в будущих биографиях Ю.Я.Фиалкова было зафиксировано, что он издал более десятка научно-популярных и научно-художественных книг, переведённых во многих странах. Ю.Я. совершенно случайно узнал, что его имя внесено в Энциклопедию детской литературы (это было и в самом деле неожиданным для него, в других энциклопедиях и биографических изданиях в Украине и за рубежом имя Фиалкова упоминается многократно — в связи с научными его достижениями).

Как всегда, действительность 1960-80-тых годов содержит кафкианскую компоненту в историях нашей страны. Ю.Я. узнал о том, что его книги изданы в «капиталистических странах», в Аргентине и Испании, например (я уж не помню, где ещё), знаете от кого? — знаете! Юру вызвали в ПЕРВЫЙ ОТДЕЛ и потребовали отчёта о том, как это он переправил секретную информацию империалистам. А Юра и не знал об этих изданиях: Издательство Детской Литературы в Москве не имело, по-видимому, соответствующих инструкций от КГБ, а вот то, что профессор советского института публикуется за рубежом, минуя инстанции КГБ — это было вопиющей крамолой. Кстати, профессор Фиалков получил и свои «тридцать сребреников» за все свои книги оптом: кажется, 6 рублей и 43 копейки за всё про всё — за одиннадцать переизданий, если не ошибаюсь. Сумму получил сполна. В ВААП — Москве, на Новослободской. Такова цена "предательства родины"!

А на самом деле Юра был идеалистически предан нашей общей родине — России в широком смысле, и Украине в особенности. Для Ю.Я. украинский язык был столь же родным, как русский. Юра был одним из первых профессоров-естественников, кто стал читать лекции по-украински. Я знаю достоверно, от него непосредственно: он стал читать лекции по-украински потому только, что считал важным поддержать начало новой государственности, иногда даже вопреки общему желанию его студентов в отношении выбора языка общения.

Впрочем, студенты любили Ю.Я. настолько, что им — как показалось мне, побывавшему на его занятиях в аудитории — было важно общение с Ю.Я., а не язык, на котором это общение происходит. Правда, я бывал только на тех лекциях Фиалкова, которые он читал факультативно, эти лекции посещали, конечно, только те студенты, которые хотели приобщиться к наукам. Впрочем, только ради этих детей и стоит преподавать науки, только для этих детей действительно нужен талант Учителя, но именно и только эти дети составляют будущее страны. Только ради этих детей и стоит отдавать большой кусок жизни. Профессор Фиалков это сделал. Если в Украине в ближайшие 20-30 лет физическая химия как наука сохранится — это в громадной степени заслуга Фиалкова. Вообще если наука в нашей стране сохранится — это дело подвижников, редких людей, таких, как Фиалков.

Я не помню, кто из великих сказал это первым, но сегодня это ясно всем: талантливый человек проявляет талант во всём, за что берётся. Я упомянул уже книгу Фиалкова «Доля правды» (несколько рассказов из этой книги опубликованы в московском журнале «Химия и Жизнь» и в киевской «Радуге», но издать эту книгу нужно целиком — это художественный документ времени, а не только таланта). Юра издал книжку очень малым тиражом — денег у него не было. Между тем, на мой взгляд, эта книга уникальна не только но сюжетам, но и но жанру. Я никогда не видел ничего подобного «Запискам благополучного еврея» — автобиография, каждый фрагмент которой может быть развёрнут в полнометражный фильм с «Оскаром» в финале, а новеллы из жизни, с именами героев или без таковых — каждая из них стоит того, чтобы быть читаной с эстрады. И я, и мои друзья читали их, хохоча до слёз, которые смешивались, наверное, и со слезами сострадания. Это — не национально-еврейское, это — национально-советское. Это смесь Жванецкого, Шоу и Зощенко. На самом же деле, проза Фиалкова — самостоятельное явление. Я не знаю, как устанавливается объективно, что такое музыкальность текста, но чувствую это в текстах Лермонтова, Тургенева, Бунина, Набокова. Конечно, проза Фиалкова не окажется в ряду этих шедевров по значимости для литературы, но я хочу подчеркнуть, что ощущение ритма и даже аллитераций в рассказах Фиалкова так явственны, что понимаешь: написано на нотном стане души — ведь Юра жил в музыке так же свободно и естественно, как в химии. У меня сохранились заметки его о композиторах. Не думаю, что их следует публиковать когда-либо, разве только как науковедческое свидетельство неразделимого единения личности творца и его созданий. В том, что история науки сохранит имя Фиалкова, я уверен.

Уход неизбежен, ничего не поделаешь. Юра знал приговор: десять лет жизни, отсчитывая от декабря 1992. Никто из его друзей никогда не слышал жалоб. Юра жил так, как если впереди вечность. Он в последний раз закрыл глаза, уронив «Новый мир» от июля 2002 года.

Двадцатое августа — дата смерти выдающегося учёного и человека Юрия Яковлевича Фиалкова. Это имя сохранится надолго, много дольше, чем земная память его смертных друзей.

Владимир Кошкин

* * *
4. Память о творческой личности

О Юрии Яковлевиче Фиалкове довелось мне впервые услышать на пороге 1970-х годов. В ту пору я познакомился и близко сошёлся с харизматичным киевлянином Юрием Вадимовичем Шаниным, человеком многочисленных дарований и редкого обаяния. К числу его достоинств отношу и то, что он искренне любил своих друзей и с явным удовольствием рассказывал об их талантах и успехах. От него-то я и узнал о профессоре Киевского политехнического института, крупном химике и отличном детском писателе, а также незаурядном популяризаторе химической науки Юрии Фиалкове. Несколькими годами позднее тот же Шанин подарил мне книгу Фиалкова «Как там у вас, на Бета-Лире?..» — прекрасно написанную повесть для детей, с помощью которой в своё время мой старший сын изучал периодическую систему элементов Менделеева.

Личное знакомство с самим химиком-писателем состоялось в Одессе в 1977 году. Широко известный Одесский театр музыкальной комедии, игравший тогда ещё на Греческой улице в старом помещении со сравнительно небольшим зрительным залом (до войны там работал Одесский еврейский театр, впоследствии закрытый властями), поставил мюзикл «Моё сердце здесь». В основу музыкального спектакля была положена пьеса известного грузинского драматурга Отии Иоселиани «Пока арба не перевернулась». Музыку написал прекрасный мелодист и симпатичный человек Гоги (Георгий) Цабадзе, а либретто – наш с Фиалковым общий друг, киевский учёный-иммунолог и писатель Гелий Ефимович Аронов. На премьеру спектакля вместе с женой и сыном Гелия приехал в Одессу и близкий его друг Юрий Фиалков.

У меня с утра в тот день была лекция, и по телефонной договорённости Фиалков вместе с Андрюшей, сыном Аронова, в условленное время зашли в университет, и мы вместе отправились побродить по городу. Лишь отчасти чувствовал я себя тогда гидом по Одессе, потому что разговор наш с Юрием Яковлевичем носил обоюдно-активный характер. Новый знакомый сразу же стал мне чрезвычайно интересен не только как творческая личность, но и как открытый, содержательный человек, а к тому же отличный рассказчик. Надеюсь, что и я не слишком утомил его показом достопримечательностей черноморского города. Потом зашли ко мне домой, перекусили, попили кофейку и отправились на премьеру. После спектакля проводили Фиалкова на вокзал, и он возвратился в Киев.

За один день редко случается узнать, а главное — почувствовать прежде незнакомого человека и уж тем более заиметь желание общаться с ним в дальнейшем. Такое желание у меня возникло, и оказалось оно стойким. В Киеве тогда приходилось бывать довольно часто – и по научно-издательским и по театрально-критическим делам, и почти в каждый мой приезд мы встречались с Юрием Яковлевичем у наших общих друзей. Была ещё одна встреча и в Одессе, когда Фиалков приезжал оппонировать по какой-то диссертации на химфак Одесского университета, после защиты позвонил по телефону, и мы успели хоть накоротке да повидаться.

Затем случился большой перерыв в личных встречах. То Юрий Яковлевич во время моих визитов в Киев находился в командировке за рубежом, да и с меня, прежде «невыездного» в капстраны, были в конце 1980-х сняты запреты и возникла, наконец, возможность выезда на конференции и лекции в разные страны, и потому частенько разъезжал по разным маршрутам. А в начале 1990-х я покинул Одессу и страну; поначалу были непростые «годы странствий», затем обживание и адаптация в новой географической и житейской реальности... В этой круговерти многие человеческие связи как будто были напрочь утрачены, оставалась только память и тоска по общению с приятными и интересными людьми.

Но, как говорится, «гора с горой не сходится, а...». Только следующая наша встреча с Юрием Яковлевичем состоялась уже в виртуальном пространстве. Весной 2002 года от заехавшего в Любек с туристскими целями старообразного жителя Кёльна (а прежде – киевлянина), представлявшегося «лучшим другом» Юрия Яковлевича, узнал я о тяжёлом недуге Фиалкова, не оставлявшем шансов на благополучный исход. Через того же «туриста» Юрий узнал мой электронный адрес и написал душевное письмо, на которое я тотчас же откликнулся. Завязалась чуть ли не ежедневная переписка – к сожалению, очень недолгая.

Разумеется, мы не обсуждали болезнь и состояние Юрия Яковлевича. Хотя ему было тогда и физически и душевно совсем худо, он писал очень живые письма, делился литературными планами. Попросил познакомиться с несколькими новыми рассказиками, которые собирался включить во второе издание своей книги «Доля правды», и сообщить ему мои критические замечания, буде такие возникнут. Внимательно прочитав присланные по и-мейлу тексты, я откровенно написал Юре и о том, что мне понравилось, и о тех немногих моментах, которые нуждались, на мой взгляд, в некоторой доработке. Он согласился с большинством пожеланий и планировал над двумя рассказиками ещё поразмыслить. Не знаю, успел ли он это сделать, поскольку второе издание «Доли правды» выходило уже без участия автора, а сам я новой книги, к сожалению, не видел.

Всё это происходило буквально в последний месяц жизни Юрия Яковлевича, о кончине которого сообщил мне тот же кёльнский житель, которого Юрий Шанин называл «наш горевестник». Весть была и вправду очень горькой. Позднее я переписал последние письма Юрия Яковлевича, посланные тогда мне, на дискету, и переслал с оказией в Киев друзьям, а те собирались передать их дочери Ю.Я.Фиалкова. Так и не знаю, передали ли, не потеряли ли... Да, может быть, в эпистолярном наследии талантливого человека это были и не самые интересные заметки, не отразившие в более или менее полной мере облик разносторонне одарённой личности. Впрочем, не так уж это и важно. Главное в другом: остались его научные труды, остались изданные литературные произведения, осталась добрая и уважительная память у его друзей, коллег, учеников...

Марк Соколянский, 2012 г.

* * *
5. Фиалков Юрий Яковлевич – о нём давайте вспомним

Уже не однажды мы – ученики и сотрудники искренне уважаемого, любимого Учителя – Юрия Яковлевича Фиалкова, заведующего кафедрой физической химии Киевского Политехнического института, профессора, доктора химических наук, Лауреата Государственной премии и ещё – оставим регалии – просто прекрасного, доброго, честного человека и талантливого учёного, собирались на кафедре физической химии по поводу этого грустного дня (его уже не было) и вспоминали о времени, проведённом вместе с Юрием Яковлевичем. Каждый вспоминал что-то о нём, и хотелось, чтобы и другие узнали больше об этом необыкновенном человеке. Неоднократно возникали предложения сложить вместе то, что мы ещё помним. И один из нас (Ю.А.Тарасенко) даже грозился собрать эти воспоминания. А пока – время бежит...

Однажды мне позвонила вежливо-настырная Анна Анатолиевна Рудницкая – талантливая ученица Юрия Яковлевича, ещё и прихватившая у него умение убеждать – и перед её монологом-напором я не устоял, пал. Теперь пытаюсь вернуться в то далёкое время, когда я был рядом с Юрием Яковлевичем. Надеюсь, что и другие сотрудники Юрия Яковлевича поделятся своими воспоминаниями. А один из его учеников (создатель этого сайта) уже собирает материалы о нём. И я уверен, что в ближайшее время мы сможем ещё раз встретиться с Юрием Яковлевичем в очередном издании серии «Жизнь замечательных людей».

Я не буду останавливаться на научных достижениях Юрия Яковлевича – об этом лучше расскажут сотрудники кафедры. Я также надеюсь на снисходительное отношение к моему сочинительству и нарушению хронологии – это не биографический очерк. Я не предвидел, что его не станет, и не предполагал, что придётся делиться воспоминаниями.

Но давайте начнём. Год 1960, а может 1961. Туристическая компания в устье реки Рось. Май месяц, разлив, огромный луг залит водой, под которой цветут одуванчики – красота, а мы бредём по колено в воде за Юрием Яковлевичем, который так описывает эту красоту, что мы ходим за ним, раскрыв рты и слушаем, как зачарованные.

Я привёл этот пример, чтобы показать, как на ровном месте – одуванчики и вода – он дорисовал ещё столько, что описанная картина приковала к себе ну совершенно различных людей. И так было всегда: при чтении лекций, докладов, обсуждении результатов исследований он овладевал вниманием слушателей, был ведущим.

В 1959 году я поступил на заочную аспирантуру кафедры физической химии КПИ к профессору Онуфрию Кирилловичу Кудре. При кафедре была создана проблемная лаборатория радиохимии, которую возглавил молодой кандидат химических наук Юрий Яковлевич Фиалков со штатом инженер-приборист и лаборант, а в награду-нагрузку был передан и я, в дальнейшем, как оказалось, в полное владение.

И вот начались поиски темы моей будущей диссертации. Первый вариант мы поехали обсуждать в Москву, и с лёгкой руки Юрия Яковлевича тут же попали на приём к академику И.П.Алимарину. Я был приятно удивлён, что обсуждение моей будущей работы шло «на равных». А где же большая разница между молодым кандидатом химических наук и маститым академиком?.. Я её не заметил (понятно, я был наблюдателем).

Мне хотелось, чтобы тема диссертации была связана с моей работой (по распределению я был сотрудником электрохимической лаборатории отраслевого института по обслуживанию предприятий хлорной отрасли, использующих на производстве ртуть). Поэтому следующей нашей поездкой было посещение профессора М.Т.Козловского, заведующего кафедрой Казахского государственного университета, активно занимавшегося металлургией ртути. По настоянию Юрия Яковлевича мне впервые пришлось сделать сообщение на расширенном заседании кафедры. Направление будущих исследований было одобрено, но интереса особого не вызвало, так как тематика кафедры была иной. Вердикт же Юрия Яковлевича был таков: будем изучать электрохимическое поведение железа, коварного по отношению к процессам, происходящим на ртутном катоде. И пришлось Юрию Яковлевичу погрузиться в ртутный метод производства хлора – ну совсем не его научные интересы.

И раз мы уже в Алма-Ате, то небольшое отступление.

Я прилетел в Алма-Ату на два дня раньше Юрия Яковлевича и успел найти харчевню с хорошей национальной кухней. По приезду Шефа, пригласил его откушать очень вкусное и недорогое блюдо, оценённое мной весьма высоко – яичница по-казахски с чайной колбасой, нарезанной огромными, красивыми, ярко-красными кругами. Юрий Яковлевич экспресс-анализом (визуально) определил, что колбаса эта изготовлена из мяса недавно бегавшего скакуна, что и подтвердила официантка. Интерес к блюду у меня сразу же пропал, а у Юрия Яковлевича он и не возникал.

Решили испробовать другое национальное блюдо. По совету официантки заказали «лапшу по-дунгански». Это вроде бы такое самодельное спагетти по-казахски, с вкусной подливой и каким-то не конским мясом. Действительно, оказалось вкусно. Но до того момента, пока мы не увидели в открытом проёме кухни, как повар-казах в майке (ну очень волосатый и с ну очень волосатыми руками) сварганил из теста такую качалочку и стал её растягивать и наматывать на свою, ну очень (вы ужё знаете какую) руку. «Сейчас будет лапша по-дунгански», – сказал Шеф. И оказался прав. Повар снял этот моток со своей ну очень ... руки, обрезал ему концы и швырнул в казан. Как предсказал Юрий Яковлевич, и подтвердила официантка, в результате этого ритуала и получилась «лапша по-дунгански». Теперь и съеденное вкусное блюдо немедленно перешло в разряд несъедобного, но с опозданием.

Впрочем, этот обед мы закусили вкусным ужином на очень эмоциональной встрече в доме профессора М.И.Усановича. Научные интересы Юрия Яковлевича и Михаила Ильича в области неводных растворов совпадали, но точки зрения на теоретические основы их поведения не позволяли прийти к консенсусу. В результате чего накал страстей оппонентов при защите своей позиции и нападении на позиции противника был близок к критической точке, температуру которой удалось снизить лишь на следующий день – при поездке на Медео и окунанием в ледяную горную реку Алмаатинку начинающего аспиранта и бывшего – госпожи Сумароковой, супруги Усановича. Их научные интересы, видимо, настолько совпадали, что впоследствии трансформировались в семейные.

После холодной Алмаатинки по дороге в Киев мы побывали в солнечном Тбилиси, где я познакомился с прекрасной Светланой Георгиевной, супругой Юрия Яковлевича и его распрекрасной дочерью Леночкой. Ну и конечно, с красавцем Тбилиси.

Я не буду останавливаться на научных интересах Юрия Яковлевича, с ними можно ознакомиться, заглянув в библиографию его публикаций. А со временем, надеюсь, кто-нибудь расскажет и об этой главной стороне его жизни. Вместо этого расскажу о нём, как о прекрасном человеке. Моё пребывание у Юрия Яковлевича в качестве аспиранта было лучшим временем моей жизни.

Лаборатория радиохимии напоминала муравейник. И не только потому, что там было много сотрудников и аспирантов*, а ещё и потому, что этот муравейник трудился с утра и до ночи (до последнего транспорта) во главе с Юрием Яковлевичем.

*) Кстати, и аспирантов других кафедр. Например: В.П.Чвирук – аспирант профессора Л.И.Антропова, заведующего кафедрой электрохимии, которую в дальнейшем Владимир Петрович и возглавил уже в ранге доктора технических наук. Л.Е.Постолов – соискатель академика Б.Н.Ласкорина, в дальнейшем кандидат технических наук, возглавивший лабораторию по охране окружающей среды от загрязнений ртутью. Эти примеры можно продолжить.

Я не припомню, чтобы он отдыхал на работе. Впервые услышав музыкальный свист из его кабинета (имея идеальный слух, он насвистывал симфоническую музыку), мы подумали: устал, отдыхает. А вот и нет – в это время он либо писал, либо читал наши бумагомарания. Кстати, кроме научных трудов Юрий Яковлевич был автором прекрасной научно-популярной литературы; читать её – одно удовольствие, рекомендую. И ещё: приезжая в новый город, он обязательно посещал магазин – угадайте какой? – грампластинок, где пополнял свою коллекцию симфонической музыки.

Однажды один из сотрудников упражнялся с ксилолом – очищал его с помощью газовой горелки. И надо же, колба лопнула. Ну а дальше, если вы когда-либо сжигали автомобильные шины, то некоторое представление об этом процессе у вас уже есть. Результаты обоих процессов близки, а отличаются они лишь скоростью горения. Короче, когда выгорел весь ксилол и проявился слабый свет электрических плафонов, мы были весьма потрясены и еще более огорчены. Вся лаборатория: пол, потолок, стены, приборы, оборудование и остальное, что находилось внутри помещения, было покрыто слоем очень качественной и очень чёрной сажи. Опасаясь гнева Шефа, мы всю ночь и всё утро до его прихода мыли-драили, проветривали лабораторию при отягощающих обстоятельствах – год постройки здания 1898-й и до потолка – ого-го! Очень уж нам не хотелось Шефа огорчать.

Наконец, пришёл Юрий Яковлевич и кратко высказался: «ксилол». А затем отправился в свой кабинет, насвистывая арию Мефистофеля. Видать, зря мы так старались – Шеф с пониманием отнёсся к произошедшему. Как я узнал позже, он и сам грешил подобными фейерверками.

И ещё пример. Полностью исследовав поведение изотопа железа-59 на ртутном катоде, я подумал, что не плохо было бы расширить результаты на всю подгруппу железа. Для этой цели подходил изотоп кобальта-60. В отсутствие Шефа, я не стал готовить образец в хранилище радиоактивных изотопов (темновато, неудобно), а затащил контейнер прямо в лабораторию и начал подготовку. Когда ко мне зашёл второй сотрудник с вышедшим из строя измерительным дозиметрическим прибором, меня осенило. Включил свой, а он зашкаливает. Пришлось мне вернуть контейнер назад в хранилище и начать усиленно готовиться к взбучке от Шефа. А он пришёл, сел рядом и говорит: «Давайте думать, как обойтись без кобальта-60».

Юрий Яковлевич был очень добрым человеком. Я не припомню, чтобы он кого-то ругал или не лестно о ком-то отзывался – хотя поводы были ежедневно. Если в лаборатории кто-то докладывал о проделанной работе и её результатах, то всегда получал от него ценные указания или замечания. А высказанные им в шутливой форме сравнения-экспромты, оригинальность которых вызывала изумление, были по теме, к месту, справедливы и всегда доброжелательны.

Так, получив от щедрот распределения успешного молодого специалиста Т.Е.Митченко, Шефу достался в придачу и её небольшой изъян – бить химическую посуду. Она оказалась настоящим профессионалом в этом деле! О ужас – всё стеклянное, что попадало ей в руки (пустое ли, полное ли) рано или поздно оказывалось на полу. Может быть, её подводило плохое зрение (хотя глаза у неё были непомерно большие, как у совы)? Так вот, Шеф нежно назвал её посудобоечной машиной (опередив широкое распространение таких машин в домашних условиях с некоторой корректировкой названия – посудомоечные машины).

Правда, когда количество стеклянного боя стало угрожать бюджету химического факультета, она по блестящей характеристике В.П.Басова (рачительного, очень скрупулёзного сотрудника лаборатории, аспиранта Юрия Яковлевича, кандидата химических наук, в дальнейшем декана заочного отделения химфака КПИ), перешла на тренировку по работе с посудой в КФ ГосНИИХлорПроект (с устойчивым финансовым положением). Несомненно, Виталию Павловичу Басову пришлось изрядно потрудиться, чтобы получить у Шефа согласие на переход Митченко в киевский филиал. В дальнейшем Татьяна Евгеньевна трансформировала свой изъян в научные изыскания и под руководством Юрия Яковлевича стала доктором технических наук, а затем – руководителем крупной фирмы по очистке воды ЭКОСОФТ госпожой Митченко Татьяной Евгеньевной. А экономический отдел этой фирмы возглавила прекрасный ребенок, с которым мы познакомились в Тбилиси. Но теперь он уже стал Еленой Юрьевной Фиалковой.

Вспоминаю защиту первого аспиранта Юрия Яковлевича – Ю.А.Тарасенко. Он дважды репетировал в лаборатории, предзащита на кафедре физхимии прошла успешно, и наконец – защита на Учёном Совете. Всё вроде бы хорошо, но на вопросах скис – то ли нервничал, то ли... В общем, защитился, но, как говорится, осадок остался. Мы его в лаборатории построили и, что называется, «и в хвост, и в гриву». Шеф вернулся с Учёного Совета, прошёл мимо, не сказал ни слова, скрылся в своём кабинете, и даже не насвистывал. Видимо, переживал больше соискателя. А может быть, и композиторы по этому поводу ничего не сочинили.

Химики – это особая порода людей. Они беспокоятся о реактивах, посуде, оснащении лаборатории оборудованием, техникой, инвентарём и прочим – обо всем, кроме своего здоровья. Я не буду перечислять, с какими радиоактивными изотопами работали сотрудники, какое количество ртути и органических соединений с приятным ароматом и неприятным запахом (здесь подходит и другое определение) использовались в исследованиях. А Шеф ежедневно обходил рабочие места, знакомился с результатами исследований, обсуждал их с сотрудниками, одним словом – участвовал в процессе, впитывая все «прелести» химии.

Недостатки у Шефа, конечно, имелись. Во-первых, он практически не пил (имеется в виду алкоголь), а во-вторых – много курил. Ещё одним заядлым курильщиком в лаборатории был В.П.Чвирук (он, по-моему, и во сне курил). Внимая моей справедливой критике, они грозились бросить курить; немедленно заключалось пари (я был рефери и наблюдающим), которое в скорости нарушалось с обеих же сторон, тем самым лишая меня вознаграждения. После очередной разборки их недостойного поведения заключалось новое пари, которое так же плачевно заканчивалось. Видя бесперспективность моего участия в распитии с победителем призового фонда, я проинформировал заядлых курильщиков о нецелесообразности продолжения этих экспериментов, с чем они мгновенно и с нескрываемым восторгом единогласно согласились. А жаль – могли бы обойти Марка Твена по количеству попыток бросания курить. Последний же, как известно, изрёк: «Нет ничего легче, чем бросить курить, – я уже тридцать раз бросал».

Небольшой отдых – максимум неделю – Юрий Яковлевич позволял себе в турпоходах. Вспоминаю: октябрьские (советские) праздники, мы в Карпатах (Яремча), ночёвка в палатке с Юрием Яковлевичем и Светланой Георгиевной. Вопреки прогнозам – ночью не плюс, не ноль, а убедительный мороз. К утру я замёрз, стараюсь не выть и не стучать зубами. Наконец, кто-то выползает из палатки, а за ним я. Оказывается, это Юрий Яковлевич. Он тоже замёрз, но говорит: «побежали». И побежали, и через пол-часа согрелись. Он и остальных уговорил выползти и греться бегом. И уговорились, и побежали... И к восходу солнца, о блаженство – тепло!

В следующий раз расклад такой: Яремча зимой, Юрий Яковлевич, я и Лёва Архангельский – сотрудник кафедры физхимии. Юрий Яковлевич предлагает попрыгать с трамплина. Приняв это за шутку, едем паровозом в Ворохту, а он: «какие шутки?». И бежит на лыжах к трамплину. Уж не знаю, чем бы это закончилось, но к нашей нескрываемой радости трамплин закрыт на ремонт. А наработанный адреналин мы сжигаем броском в Рахов. Вдруг начинается сильнейший снегопад. Останавливаемся на каком-то подъёме в гору для восстановления растраченных сил. Снега по пояс. Таскаем дрова, Лёва готовит костёр и перекус. И, о Боже, попадает себе топором по ноге. Юрий Яковлевич бросается оказывать помощь и говорит вдруг: «я не могу, там что-то белое». Я смотрю – действительно белое (это что, кость или кровь у него белая?) И, наконец, красное. Надо зашить, но оказывается, что Юрий Яковлевич ещё и топорные раны зашивать не умеет. Я, тем более, шить не умел. Что-то с кого-то сняли, перевязали ногу и спустились в Рахов. Лёве в наказание выдали только одну лыжу, на которой он благополучно спустился в больницу. Вторую лыжу и острый топор пришлось тащить нам. Ногу зашили, но было очень больно – нам. С трудом уговорили доктора, и под расписку забрали хромого на паровоз. Повезли его в Яремчу. По дороге Юрий Яковлевич переименовал Лёву в Льва Борисовича и успокоил его: «хорошо, что у вас в нужном месте оказалась кость, а то было бы ещё хуже».

В Киев Лев ехать отказался, чтобы не волновать маму, а может быть, чтобы не прерывать отпуск («рубка ноги» произошла на второй день нашего приезда). Пришлось нам ползать в горы и за него, и за себя. За это же время, с помощью усиленного питания и дозированного приёма сливовицы местного производства, поставили его на две ноги и к намеченному сроку прибыли в Киев.

Если бы только можно было рассказать об ораторском таланте Юрия Яковлевича!.. Это было что-то невероятное. Понимаете, это совсем не то, что мы подразумеваем под этим – громко говорить, заводить слушателей своим голосом, интонацией и высокими децибелами. Нет, тут совсем другое. Виртуозным изложением своего доклада, лекции, дискуссии он овладевал с первых же минут всеобщим вниманием слушателей, аудитории, зала, и на протяжении всего доклада его было интересно слушать. Он был уважаемым, посещаемым преподавателем. Вклеить в свою лекцию анекдот (лицеприятный) – пожалуйста; или вплести сравнение – ну неподражаемое, лучше не придумать! И даже потом, после лекции, эти экспромты вызывали изумление – как во время рассмотрения научных проблем они оказывались рядом?..

Заведующий кафедрой физхимии профессор Онуфрий Кириллович Кудра любил путешествовать и рыбачить со спиннингом. На одном из заседаний кафедры он рассказал, как провёл отпуск, маршируя с рюкзаком вдоль китайской границы, а заодно, как он пытался сделать из Юрия Яковлевича спиннингиста по ловле хищной рыбы. Заседание кафедры запомнилось больными от смеха животами. А однажды на каком-то мероприятии в честь Онуфрия Кирилловича (сам он отсутствовал по болезни) заседание вёл Юрий Яковлевич. Кто-то попросил его рассказать какие-нибудь истории из жизни Онуфрия Кирилловича. И он поведал о китайской границе и ловле щук. У меня тогда сложилось впечатление, что это путешествовал и ловил щук Юрий Яковлевич, а Онуфрий Кириллович просто присутствовал. Не знаю, что у кого потом болело, но это было нечто!

Студент химфака Антон рассказывал, что когда Юрий Яковлевич читал курс радиохимии (факультатив – зачёта не было, т.е. лекции можно было пропускать), то посещаемость была почти 100%-ная – так это было интересно.

На втором курсе Юрий Яковлевич читал курс физхимии, четвёртая пара. Между второй и четвёртой – «окно». Чтобы не терять время впустую, студенты в «окно» вылазили в Пушкинский парк, в кафе, где изучали влияние количества выпитого пива на качество освоения курса физхимии и на посещаемость лекций. Юрий Яковлевич, предвидя негативное влияние этого эксперимента на экзаменационную сессию, установил лимит употребления пива, снижающего восприятие темы. Итак, тяжёлый вес студента – 0.5 л, средний – 0.3 л и малый – 0.2 л. И, знаете, подействовало – большинство студентов снизило употребление пива, а посещение лекций было почти 100%-ным.

Юрий Яковлевич обладал уникальной способностью убеждать. Нет, он не навязывал свою точку зрения. Его стиль изложения был именно убедить, что только так и не иначе. При этом точка зрения Юрия Яковлевича воспринималась как единственно верная. И лишь потом, после осмысления ситуации, у оппонента могли возникнутьть сомнения, по поводу которых он мог вернуться к повторному рассмотрению этого вопроса.

На какое-то «...летие» заведующему кафедрой физхимии Юрию Яковлевичу выделили профессорский кабинет. Он не перенёс в него свой музыкальный центр, а я, зная его любовь к музыке, подарил ему магнитолу и какую-то кассету с классикой. Посетив в очередной раз его в профессорском кабинете, я поинтересовался, почему он не слушает классику. Ответ: «там нет симфонической музыки». «Но там же можно поставить кассету», – возразил я. Юрий Яковлевич очень внимательно посмотрел на меня... И мне стало ясно, а вам? Видимо, качество записи симфонической музыки на кассетах не шло ни в какое сравнение с записями на виниловых пластинках.

В лаборатории радиохимии (как и положено) была комната приёма пищи. Была и была, пока у нас не появилась новая сотрудница Рита Трескунова, несколько нестандартных размеров, что в то время было не очень распространённым явлением. Это ни в коей мере не мешало ей приготовить что-нибудь вкусненькое к нескрываемой радости мужской половины. Так как у нас уже одна Рита была, то вторая официально стала Трескуновой, а комната приёма пищи была немедленно переименована Юрием Яковлевичем в «Трескуновку». Неоднократные приглашения посетить это заведение Юрий Яковлевич игнорировал, за исключением одного случая. Муж Трескуновой был военным офицером и служил в Армении. Однажды он привёз оттуда настоящий суджук и бастурму, и они попали на наш стол. Тут уж Юрий Яковлевич не мог отказаться. Долго не засиживался, а выслушав наш восторг и сопровождающие жесты, подытожил: «действительно вкусно». И ушёл. Видать, еда была не его хобби.

Однажды я зашёл к нему в кабинет, а он спрашивает: «Ну что, уже натрещались?». Оказывается, под названием «Трескуновка» он подразумевал совсем иное. И предложил перекусить с ним лежавшим на столе крошечным бутербродом, размеры которого не позволяли разделить его на две части. Вероятно, он был противником усиленного питания, а физиологическую потребность в пище компенсировал духовной: научными изысканиями, музыкой. Тот прекрасный стол, с которым я был знаком – с вкуснятиной и изысканными блюдами, которые готовила Светлана Георгиевна – предназначался гостям, а Юрий Яковлевич, как профессиональный тамада, умело владел вниманием и желудками гостей.

Его энергия, эрудиция, владение ситуацией, быстрота реагирования на события, делали его лидером на любом мероприятии. Декан химфака КПИ профессор А.Г.Юрченко рассказывал мне, что Юрий Яковлевич был активным участником в жизни факультета и очень часто при решении сложных вопросов (хозяйственных, жизни студентов, финансовых проблем, учебного процесса, конфликтных ситуаций) ему удавалось найти наиболее рациональное и, пожалуй, единственное решение.

Невероятно сожалею (и не только я), что для такого человека нашлась и «ложка дёгтя». Был у Шефа ученик по фамилии Чумак (корень у его фамилии – «чума»). Сумел защититься, вырасти в научном плане и, благодаря характеристике Шефа, стал заведующим кафедрой физхимии. А Юрий Яковлевич остался на кафедре профессором. И, о Боже, началась травля Учителя, сотрудников кафедры, лжекритика в адрес факультета. Узнав об этом, я предложил любую помощь, вплоть до физической. А Юрий Яковлевич на это ответил: «Да что Вы, всё нормально, ничего не надо». Он всё носил в себе, и я представляю, какой это был удар по его жизненным силам – видимо, не оставшийся без последствий. А этот негодяй Чумак вылетел с кафедры и химфака на первом же Учёном Совете.

Был момент и желание остаться на кафедре физхимии (и было приглашение). Но не состоялось (квартирный вопрос) и ещё (теперь могу сознаться и покаяться): КПИ, несмотря на своё величие, был весьма ограничен в финансировании, что сказывалось на обеспечении лаборатории реактивами, материалами и прочим. А отраслевой институт ГосНИИХлорПроект (в то время «почтовый ящик») проблем с этим не имел. И я, как сотрудник «ящика», и руководствуясь законом сохранения материи, перемещал из одного места («ящика») в другое (КПИ) реактивы, химическую посуду и приборы. При этом сколько в одном месте убывало, столько же в другом прибывало. Никаких меркантильных интересов я не имел. Зато ряд сотрудников «ящика» стали аспирантами кафедры физхимии и защитились; многие из них вернулись назад и стали научными сотрудниками.

Будучи носителем вируса (лат. Trudogolic), Юрий Яковлевич нещадно распространял его, заражая своих учеников и окружающих. Вспоминаю семинары в лаборатории радиохимии. Сообщения сотрудников о результатах исследований, темпераментные споры и агрессивные аргументы в защиту своих выводов. Все они – его ученики, повзрослевшие, впившиеся в научные исследования, из которых извлекли своё видение проблемы, иногда и не совпадающее с мнением Шефа (ведь его школа – быть убедительным, уметь отстоять свою позицию) – все вместе делали одно дело и внесли огромный вклад в химию неводных растворов. Я не припомню ни одного случая, чтобы кто-нибудь, прошедший школу Юрия Яковлевича, не нашёл себя в научном мире или остался без работы. Эту школу, которую создал Юрий Яковлевич, можно без преувеличения назвать Институтом Юрия Яковлевича Фиалкова.

Я сожалею, что во время работы с ним не делал заметок и со временем многое забылось. Советы любят давать многие, особенно это желание усиливается с возрастом. И всё же, один совет для молодёжи: если вам повезёт в жизни, и вы окажетесь рядом с таким незаурядным человеком, не пожалейте, заведите записную книжку (дневник). Она вам когда-нибудь пригодится.

В дальнейшем наши пути разошлись, и мы встречались иногда, чтобы вспомнить былое, поговорить о жизни и, конечно же, о работе.

Память о дорогом, гениальном, прекрасном и простом человеке, о его доброжелательном отношении ко всем, независимо от происхождения, внешнего вида, интеллекта, образования – сохраню на всю жизнь!

Валентин Скрипник, 2013 г.

Об авторе: Скрипник Валентин Александрович, в 1958 г. окончил Киевский политехнический институт по специальности «технология электрохимических производств». В 1959 г. поступил в аспирантуру на кафедре физхимии, где под руководством Юрия Яковлевича Фиалкова выполнил все необходимые научные изыскания и стал кандидатом химических наук. Приобретя дополнительные знания, опыт и самостоятельность в лаборатории Юрия Яковлевича, покинул КПИ (с благодарностью и сожалением) и перешёл в киевский филиал ГосНИИХлорПроект, в котором проработал до 1991 г. в должности заведующего хлорным отделом. В том же году организовал совместное украинско-польское предприятие «Еврохим», где и работает по настоящее время техническим директором.

* * *
6. Вспоминает Аркадий Михайлович Колкер, заместитель директора Института химии растворов РАН, доктор химических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации

Я прекрасно помню Юрия Яковлевича, его незаурядность, острый аналитический ум, искрометный южный юмор, отзывчивость и желание всегда оказать помощь или дать полезный совет. Встречался я с Юрием Яковлевичем только во время многочисленных конференций по проблемам химии растворов или на заседаниях диссертационных советов, где он часто выступал оппонентом. При этом доклады Юрия Яковлевича всегда были яркими, эмоциональными, отточенными до каждого слова. Народ специально ходил на Фиалкова послушать его лекции и выступления.

Первая фотография сделана в Харькове в 1983 году во время проведения 6-ой Менделеевской дискуссии «Результаты экспериментов и их обсуждение на молекулярном уровне» — председательствовал В.В.Александров. Второе фото сделано в Иваново во время конференции по проблемам сольватации и комплексообразования. Сидят (слева направо) профессора Г.А.Крестов, Ю.С.Перелыгин, Ю.Я.Фиалков, выступает Б.И.Пещевицкий.

* * *
7. Вспоминает Кристиан Райхардт, профессор химии Филипс-университета г. Марбург, Германия.

Мой коллега господин Фиалков посетил меня в Марбурге с 22 до 24 октября 1996 г. и прочёл доклад на заседании кафедры химии Филипс-университета. К сожалению, я не могу припомнить точную тему доклада. До этого он был известен мне только по публикациям, прежде всего по вышедшей в 1990 г. книге «Растворитель как средство управления химическим процессом». Во время своего визита господин Фиалков передал мне экземпляр этой книги с дарственной надписью, а также с немецким переводом оглавления. Книгу эту я до сих пор бережно храню. Вероятно знал он и мою книгу «Solvents and Solvent Effects in Organic Chemistry», выдержавшую несколько изданий в издательстве Wiley-VCH. Визит в Марбург был для господина Фиалкова важным ещё и потому, что в 1736–1741 гг. здесь учился Ломоносов, а он, по-видимому, очень чтил Ломоносова. По его словам, он собирался тогда «пройтись через Марбург по следам Ломоносова». Насколько я помню, после Марбурга он поехал в Бельгию по личным делам. Мне он запомнился неординарным господином преклонных лет и как сильная личность. К сожалению, мы тогда не фотографировались.
...
Так как я не знаю всех работ господина Фиалкова (многие написаны на русском), то мне сложно оценить его научную работу в целом. Насколько я могу судить, он сделал довольно значительный вклад в теоретическое понимание физической химии растворов. При этом важную роль играли практические аспекты применения растворителей и их смесей для проведения химических реакций.
...
Насколько я помню, профессор Фиалков говорил по-немецки вполне сносно и понятно. Мы общались на немецком (а не на английском). Свой доклад он прочёл также по-немецки.
...
Он был в восторге от Марбурга и был очень рад возможности наконец-то прогуляться по городу Ломоносова. Я сопровождал его; однако половину дня он пожелал провести один – чтобы самому пройтись в ту часть старого города, где ещё сохранился дом, в котором жил Ломоносов.

Немецкий оригинал / Deutsches Original

Prof. Dr. Christian Reichardt erzählt:

Herr Kollege Fialkov hat mich vom 22. bis 24. Oktober 1996 in Marburg im Fachbereich Chemie der Philipps-Universität besucht und hier auch einen Vortrag im Rahmen meines Mitarbeiterseminars gehalten. Leider kann ich mich an das genaue Vortragsthema nicht mehr erinnern. Ich kannte Herrn Fialkov zuvor nur aus der Literatur, vor allem wegen seines 1990 erschienenen Buches «Rastvoritel' kak sredstvo uprawlenija chimiceskim processom». Während seines Besuches in Marburg hat mir Herr Fialkov ein Exemplar dieses Buches mit einer persönlichen Widmung überreicht – zusammen mit einer deutschen Übersetzung des Inhaltsverzeichnisses. Dieses Buch besitze ich noch heute und halte es in Ehren. Wahrscheinlich kannte er mein Buch über «Solvents and Solvent Effects in Organic Chemistry», das bei Wiley-VCH in Weinheim in mehreren Auflagen erschienen ist. Der Besuch in Marburg war für Herrn Fialkov vor allem auch deswegen wichtig, weil Lomonosov von 1736–1741 (mit einer kurzen Unterbrechung in Freiberg/Sachsen) hier in Marburg studiert hat und er Lomonosov wohl sehr verehrt hat. Er wollte gern «auf den Spuren Lomonosovs durch Marburg wandeln», wie er mir sagte. Soweit ich mich erinnern kann, ist er dann von Marburg aus nach Belgien zu einem privaten Besuch weiter gereist. Er ist mir als ein distinguierter älterer Herr von starker Persönlichkeit in Erinnerung. Leider haben wir damals keine Fotos gemacht.
...
Da ich nicht alle Arbeiten von Herrn Fialkov kenne (viele sind auf Russisch geschrieben), kann ich seine wissenschaftliche Arbeit schlecht allgemein würdigen. Soweit ich es beurteilen kann, hat er ganz wesentliche Beiträge zum theoretischen Verständnis der physikalischen Chemie der Lösungen geliefert, wobei auch immer die praktischen Aspekte der Anwendung von Lösemitteln und Lösemittelgemischen zur Durchführung chemischer Reaktionen eine wichtige Rolle spielten.
...
Soweit ich mich erinnere, war das Deutsch von Prof. Fialkov durchaus passabel und gut verständlich. Wir haben uns in Deutsch (und nicht auf Englisch) unterhalten; seinen Vortrag hat er auf Deutsch gehalten.
...
Von Marburg war er begeistert und er war glücklich, endlich in der Stadt Lomonosovs einmal spazieren gehen zu können. Ich habe ihn begleitet, aber einen halben Tag wollte er ganz allein durch die alte Stadt streifen – wo es ja das Haus, in dem Lomonosov damals gewohnt hat, noch gibt.

* * *
8. Мы помним! / Ми пам'ятаємо!

Ю.Я.Фіалков, меморіальна дошка

Торжественное открытие мемориальной доски в честь профессора Ю. Я. Фиалкова

1 июля 2010 года в присутствии высокопоставленных гостей состоялось торжественное открытие мемориальной доски в честь выдающегося учёного физико-химика, лауреата Государственной премии СССР, профессора Фиалкова Юрия Яковлевича. Присутствующие вспомнили тёплыми словами легендарного Учёного и Учителя, заведующего кафедрой физической химии, основателя научной школы электрохимии неводных растворов, талантливого организатора. Те, кому посчастливилось долгие годы работать и общаться с этим необычайным Человеком, вспомнили его невероятную трудоспособность и одержимость наукой, блестящее чувство юмора и энциклопедические знания. Среди его достижений не только сотни научных работ и более чем полсотни подготовленных кандидатов наук, но и несколько чудесных научно-публицистических детских книг, ряд исторических и биографических эссе.

Урочисте відкриття меморіальної дошки на честь професора Ю. Я. Фіалкова

1 липня 2010 року в присутності високоповажних гостей відбулося урочисте відкриття меморіальної дошки на честь видатного вченого фізико-хіміка, Лауреата Державної премії СРСР, професора Фіалкова Юрія Яковича. Присутні згадали теплими словами легендарного Вченого та Вчителя, завідувача кафедри фізичної хімії, засновника наукової школи електрохімії неводних розчинів, талановитого організатора. Ті, кому поталанило довгі роки працювати та спілкуватися з цією надзичайною Людиною, пригадали його неймовірну працездатність та одержимість наукою, блискуче почуття гумору та енциклопедичні знання. Серед його здобутків не тільки сотні наукових праць та більш ніж півсотні підготовлених кандидатів наук, але й кілька чудових науково-публіцистичних дитячих книжок, ряд історичних та біографічних есе.

Сайт кафедры физической химии ХТФ КПИ

* * *
9. Він зробив не все, що міг (до 80-річчя з дня народження)

Газета «Київський політехнік» №24 2011 г.

1 липня 2011 р. виповнюється 80 років з дня народження видатного радянського і українського вченого фі­зико-хіміка, доктора хімічних наук, лауреата Державної премії СРСР, заслуженого діяча науки і техніки України, заслуженого професора НТУУ "КПІ" Юрія Яковича Фіалкова.

Народився Ю.Я.Фіалков 1 липня 1931 року в родині відомого вченого-хіміка, члена-кореспондента АН УРСР Я.А.Фіалкова, який зробив вагомий внесок у розвиток хімії комплексних сполук і був засновником фармацевтичної хімії в Україні. Саме батько прищепив талановитому юнакові любов до хімії. У своїх спогадах "Доля правды" Юрій Якович згадував, що перші хімічні досліди розпочав ще до війни зі спроби виготовлення "філософського каменя". У 14 років "хімічний вундеркінд", як його називали в школі, зробив свою першу наукову доповідь, присвячену йоду. Проте хлопець цікавився не лише хімією. Він добре знався на літературі, мистецтві, обожнював класичну музику, захоплювався театром. Він навіть вагався стосовно свого майбутнього. Після закінчення в 1949 р. зі срібною медаллю київської середньої школи № 86 Ю.Я.Фіалков почав вчитися на хімічному факультеті Київського державного університету ім. Т.Шевченка і одночасно відвідувати заняття на вечірньому відділенні в консерваторії. Однак після першого року навчання хімія перемогла.

Закінчивши з відзнакою університет у 1954 році за спеціальністю "Неорга­нічна хімія" і спеціалізацією "радіохімія", Ю.Я.Фіалков розпочав трудову діяльність 1 серпня 1954 р. на посаді лекційного асистента кафедри загальної хімії Силікатного інституту. У вересні того ж року Силікатний інститут було приєднано до Київського політехнічного інституту, і з 18 вересня 1954 р. Юрій Якович почав працювати в КПІ.

У жовтні 1957 р. Ю.Я.Фіалков захистив кандидатську дисертацію, а 16 грудня 1957 р. був призначений на посаду завідувача новоствореної (у той час лише на папері) лабораторії радіо­хімії кафедри фізичної і колоїдної хімії хіміко-технологічного факультету КПІ. Це була перша в Україні радіохімічна лабораторія, і тому все треба було починати з нуля. Завдяки енергії і організаторському таланту Ю.Я. Фіалкова, у середині 1959 року лабораторія була прийнята і затверджена усіма інстан­ціями. У цій лабораторії було виконано значний обсяг цікавих робіт з використання радіоізотопів для дослідження властивостей неводних електролітних розчинів. Монографія Ю.Я.Фіалкова "Применение изотопов в химии и химической технологии" (1975 р.) стала вдалим, проте, на жаль, остаточним завершенням робіт у цьому напрямку. У подальшому в лабораторії радіохімії (назва так і залишилась) роботи з ізотопами не проводились.

У 1961 році Ю.Я.Фіалков отримав диплом старшого наукового співробітника, через два роки був обраний на посаду доцента кафедри фізичної і колоїдної хімії ХТФ, ще через два – у 34-річному віці – блискуче захистив докторську дисертацію, у 1967 став професором кафедри фізичної і колоїдної хімії, а в 1975 – завідувачем кафедри, яку очолював до 1998 р. Останні чотири роки свого життя Ю.Я.Фіалков працював професором кафедри, оскільки за станом здоров'я був вимушений піти з посади завідувача. Однак і в цей важкий для нього період він, безумовно, залишався неформальним лідером кафедри.

Ю.Я.Фіалков створив одну з най­більш відомих не лише на теренах колишнього СРСР, а й за його межами наукових шкіл, яка займалась дослідженнями в галузі фізико-хімічного аналізу і фізичної хімії неводних розчинів. Результатом цих досліджень стало створення теорії, яка пояснювала вплив природи розчинника на різноманітні рівноважні та транспортні процеси в рідких системах. Це, у свою чергу, дозволило розробити загальні принципи використання розчинника як засобу керування хімічним процесом. Крім того, у ро­ботах Ю.Я. Фіалкова і його співробітників подальшого розвитку набула теорія електричної провідності в розчинах. За дослідження в галузі фізичної хімії неводних розчинів Ю.Я. Фіалкову в 1987 році було присуджено Державну премію СРСР.

Підсумком багаторічної наукової діяльності Ю.Я. Фіалкова стали понад 350 праць та винаходів, серед яких 10 монографій. Найбільш визначні з них: "Двойные жидкие системы" (1969); "Физическая химия неводных растворов" (1973); "Основы физико-химического анализа" (1976); "Электроосаждение металлов из неводных растворов" (1985); "Растворитель как средство управления химическим процессом" (1988); "Физико-химический анализ жидких систем и растворов" (1992). Багато з них було перекладено іноземними мовами.

Ю.Я.Фіалков, книги

Упродовж всієї своєї педагогічної кар'єри в КПІ Ю.Я.Фіалков читав фундаментальний курс фізичної хімії для студентів ХТФ. Крім того, його постійно запрошували для викладання різних спеціальних курсів до інших навчальних закладів України. Деякі з цих курсів ("Теорія хімічних процесів", "Хімія ізотопів", "Хімічна фізика") були вперше розроблені і прочитані саме Ю.Я. Фіалковим. Він був дуже цікавим, неповторним, артистичним і харизматичним лектором, послухати якого приходили навіть студенти інших вузів. Його лекції називали "спектаклями професора Фіалкова". Це була людина енциклопедичних знань, якими він із задоволенням ділився зі своїми учнями. Під його керівництвом захистили дисертації 3 доктори та 52 кандидати наук.

Ю.Я. Фіалков читав лекції і робив доповіді також в університетах Росії, США, Франції, Німеччини, Польщі, Куби, Латвії, куди його запрошували для участі в наукових симпозіумах, конференціях, семінарах та для проведення спільної наукової роботи. Не залишились поза увагою Ю.Я. Фіалкова і школярі. Для учнів середніх шкіл і ліцеїв ним був розроблений експериментальний підручник з хімії для по­глибленого вивчення цього предмету [Фіалков Ю.Я., Ільченко В.Р., Білокінь О.Г., Вовк О.І. Хімія-7. Експериментальний підручник для учнів 7 класу середньої школи. Полтава, 1999].

Багатогранну наукову і педагогічну діяльність Ю.Я. Фіалков успішно поєднував із різноплановою науково-організаційною роботою. Він був членом наукових рад АН СРСР і АН УРСР, входив до складу методичної та науково-технічної рад Мінвузу УРСР, очолював секцію вищої освіти Українського республіканського правління Всесоюзного хімічного товариства ім. Д.І.Менделєєва, працював у кіль­кох спеціалізованих радах.

Творчу і сумлінну науково-педаго­гічну роботу Ю.Я. Фіалкова було відзначено присудженням йому звання лауреата Державної премії СРСР (1987 р.), заслуженого діяча науки і техніки України (1998 р.), заслуженого професора НТУУ "КПІ" (1998 р.), лауреата медалі акад. М.С.Курнакова РАН.

Ю.Я. Фіалков відомий у світі не тільки як учений фізико-хімік, але й як талановитий, яскравий і неординарний популяризатор хімічних знань. Його перу належать понад 10 книжок для дітей, перша з яких побачила світ у 1960 році і мала назву "Оповідання з хімії". З інших насамперед слід згадати найулюбленіше дітище самого Юрія Яковича – біографічні нариси про М.В.Ломоносова "Михайло Васильович Ломоносов" (1968) і "Сделал все, что мог" (1972). Більшість з його книжок, а саме "Девятый знак" (1965), "Ядро – выстрел!" (1966), "В клетке № …" (1969), "Необычные свойства обычных растворов" (1978), "Свет невидимого" (1984) разом з оповіданнями про Ломоносова було перекладено багатьма іноземними мовами (загалом понад 15), серед яких англійська, французька, іспанська, німецька, японська, китайська, в'єтнамська, арабська, угорська, польська, болгарська. Згадку про Ю.Я. Фіалкова як про вченого-письменника, у дитячих книжках якого дуже вдало поєднані принципи науковості та художності, можна знайти навіть у підручнику "Детская литература" (изд-во "Просвещение", Москва, 1989), рекомендованому Державним комітетом СРСР для учнів педагогічних училищ.

Слід згадати і про те, що відомо небагатьом: у 1962 році в київському видавництві "Молодь" під псевдонімом "Юрій Цвєтков" було надруковано збір­ку фантастичних оповідань Ю.Я.Фі­алкова "Шукайте Йохима Кунца".

Незважаючи на те, що Юрій Якович завжди багато працював, його життя не обмежувалось тільки роботою. Він із захопленням мандрував, був завзятим байдарочником, шанувальником літератури і мистецтва. Іноді, проходячи повз його кабінет у хімічному корпусі, можна було почути, як Юрій Якович насвистував оперні арії, на яких він дуже добре знався. Родині Фіалкових належала одна з найбільших в Україні приватних колекцій платівок із творами класичної музики.

Друзі згадують, що Ю.Я. Фіалков завжди, у будь-якій компанії зразу привертав до себе увагу яскравими, образними, іноді іронічними висловлюваннями на різні теми, був відкритим для жартів, дружніх розіграшів.

…Життєвий шлях Ю.Я. Фі­алкова обірвався 20 серпня 2002 року. За свідченнями дочки, він помер із книгою в руках, читаючи буквально до останнього подиху. Як жив, так і пішов з життя.

Багато творчих планів, задумів та мрій Юрія Яковича залишились нездійсненими. Ось чому, перефразовуючи назву його книжки про Ломоносова, ми кажемо: "Він зробив не все, що міг".

І.М.Астрелін, декан ХТФ, д.т.н., проф.,
Г.А.Рудницька, доц. каф. фізичної хімії, к.х.н.

* * *
10. Зеленая река и синие лица

Журнал «Химия и Химики» №5 2009 г.

Эту историю рассказал студентам профессор Ю.Я.Фиалков. Он является автором не только множества научных работ, но и целого ряда научно-популярных. Одна из самых известных его книг – «Не только о воде». Отец ученого также был известным химиком.

Случилось это еще в школьные годы. Решил как-то Фиалков вместе с другими ребятами подкрасить воду в Днепре. Для этого он «одолжил» у отца на работе большую банку с красителем. Вероятнее всего, это был бромтимоловый синий. Школьники зашли на мост и оттуда высыпали всю банку в Днепр. В реке образовалось большое пятно окрашенной воды. Было очень красиво, ребятам это понравилось, и они решили повторить свой «эксперимент». Для этих целей была похищена новая банка.

Все сделали как в прошлый раз. Но вышла одна неувязка: в момент, когда школьники открыли банку и пытались высыпать краситель, подул встречный ветер, и большая порция бромтимолового синего попала ребятам в лицо. Они спустились к воде и стали умываться. Это оказалось большой ошибкой – лица школьников окрасились в зеленый цвет. Чем активнее они умывались, тем сильнее размазывали краситель по лицу. Пришлось возвращаться домой – через центр Киева (район Бессарабской площади).

Но все это еще полбеды - когда дети пришли домой, родители кинулись их мыть водой с мылом. А применять мыло было нельзя: бромтимоловый синий – известный индикатор. В нейтральной среде он окрашен в зеленый цвет, а в щелочной – в интенсивно-синий. Раствор мыла имеет щелочную реакцию. Поэтому не трудно пронять, почему лица «экспериментаторов» стали синего цвета.

На следующий день одни ребята пришли в школу с забинтованным лицом, другие вообще не пришли, третьи пришли, но прятались от окружающих – кому охота всем показывать свою синюю физиономию. И вдруг среди этого фестиваля юмора появляется Фиалков со слегка желтым лицом. Все кинулись расспрашивать, чем он мыл лицо. Оказалось, когда младший Фиалков пришел домой с зеленым лицом, отец не бросился умывать сына, а первым делом спросил, чем тот вымазал лицо. Когда оказалось, что это порошок из банки, которая стояла там-то, для отца все стало ясно.

Бромтимоловый синий в кислой среде становится желтоватым, причем изменяется не только цвет, но и уменьшается интенсивность окраски. Значит нужно всего-то на всего вымыть лицо уксусом (или лимонной кислотой). Всегда полезно иметь отца-химика.

В.Н.Витер

* * *
- на главную страницу -