- IN MEMORIAM -
Юрий Яковлевич Фиалков
«Страницы жизни Михайла Ломоносова»
Радиокомпозиция по книге Юрия Фиалкова «Сделал все, что мог...»
* * *

Сопроводительное письмо автора:

Многоуважаемая Галина Владимировна!

Передаю дополнение к «Ломоносову», сделанное в духе наших бесед. Это дополнение следует вставить в текст на стр. 10.

Кроме этого прошу в самом конце старого текста — там, где Ломоносов начинает читать стихи, сделать пометку о том, что на это чтение следует наложить музыку. Лучше всего для этого, как мне думается, подойдет финал Симфонии неизвестного автора XVIII века. (Еще раз напоминаю, что я берусь снабдить всей музыкой из своей фонотеки).

Если данная вставка в соответствии с законом Ломоносова потребует изъятия из текста чего-то — решаете, что следует ампутировать, с М.Е. сами. Но мне, право, кажется, что все на месте.

Если будет принято решение ставить «Ломоносова», напоминаю о нашем договоре — разрешить мне присутствовать при записи.

С наилучшими пожеланиями.

* * *
Действующие лица:
 
Михаил Васильевич Ломоносов
 
Друзья: Враги:
Садовников Андрей, отставной солдат Игнатьев Степан Лукич, генерал-лейтенант
Рихман Георг, физик Князь Юсупов
Клементьев Василий, лаборант Архиепископ Сильвестр
  Маврикий, секретарь архиепископа
  Шумахер, академический правитель
  «Четыре Христиана»
Диктор
* * *

(Перечень действующих лиц и исполнителей идет на фоне увертюры Евстигнея Фомина к опере «Ямщики на подставе»; первые слова Диктора совпадают со следующим за увертюрой хором «Высоко сокол летал» и далее весь монолог Диктора идет на фоне этого хора.)

ДИКТОР. Считается, что всего труднее было Ломоносову, когда пробирался он студеным декабрем 1730 года по Белморскому тракту — где подводами, а где и пешком — в Москву, учиться. Да еще когда постигал он науку в Славяно-греко-латинской академии, имея пропитания в день на «денежку хлеба, да на денежку кваса».

И еще пишут, что очень трудно было Ломоносову, когда бежал он ненастной ночью из крепости Везель, куда был заточен завербованный обманом в прусские королевские гренадеры.

Но вряд ли эти дни далекой и уже хотя бы поэтому прекрасной юности имел в виду Ломоносов, когда 4 апреля 1765 года, обращаясь к немногочисленным ученикам и соратникам, окружившим его смертное ложе, тяжко и горестно произнес последние слова:

ЛОМОНОСОВ. Я не тужу о смерти: пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети отечества пожалеют.

ДИКТОР. Слова эти относились не к Ломоносову-юноше, не к Ломоносову-студенту и даже не к Ломоносову-королевскому гренадеру. Они относились к академику ее императорского величества Петербургской де Сьянс Академии статскому советнику Михаилу Васильевичу Ломоносову.

(Музыка стихает. Звуковой фон — шум корабельной пристани в Петербурге.)

8 июня 1741 года Ломоносов вернулся после учебы за границей. Высадившись на корабельной пристани Петербурга, он жадно оглядывает изменившуюся за время отсутствия столицу.

ЛОМОНОСОВ. Что же теперь? Работать! Только работать! (Кричит) Эй, господа почтенные!! (Возгласы: «Чего изволите, ваше благородие?») Здравствуйте! («И ты здоров будь, барин»).

ДИКТОР. Но вот как раз это и оказалось самым сложным — работать. Первые шесть месяцев своего пребывания на службе в императорской Академии Ломоносов приводил в порядок минералогическую коллекцию, конструировал солнечную печь, написал несколько од, переводил — с немецкого на русский, с русского на латинский, с французского на немецкий. Но лаборатории Ломоносову академическое начальство не давало. Столкновение с академическими заправилами стало неизбежным и оно привело к «суду» над молодым ученым.

Члены следственной комиссии готовились к встрече с главным академическим смутьяном.

ИГНАТЬЕВ. Полагаю, князь, что допрашивать Ломоносова вам более приличествовать будет: с ученым сословием дела я никогда не имел.

ЮСУПОВ. С такими-то, Степан Лукич, и мне беседовать не приходилось!

ИГНАТЬЕВ. Да чего с ним канителиться — бить батогами и упечь в острог!

ЮСУПОВ (лицемерно). Так уж и батогами?

ИГНАТЬЕВ. Э, князь, будто вы не знаете, что Морской устав велением Петра Великого на партикулярных лиц распространяется?!

ЮСУПОВ (обрадованно). Устав — это хорошо!

ИГНАТЬЕВ. Там прямо в 55-й главе пятого пункта сказано — я его наизусть, как «Верую», помню: «Кто высших начальников бранными словами будет поносить, тот имеет телесным наказанием наказан быть или живота лишен, по силе вины».

ЮСУПОВ (мечтательно). «Живота лишен...». Умели писать уставы при Петре!

ИГНАТЬЕВ. Ничего! Глядишь, и сейчас не хуже будет. Собак можно усмирить, только прикрикнув на них...

САДОВНИКОВ. Ваше высокоблагородие, ад... адк... адкункт Ломоносов приведен, как вы это приказать изволили.

ИГНАТЬЕВ. Адъюнкт, дубина! Ввести!

ЮСУПОВ (елейно). Рассказывай, любезный, про дебош, который тобой в Академии учинен был.

ЛОМОНОСОВ (медленно). Полагаю, ваше превосходительство, мне «ты» говорить изволите потому лишь, что летами меня много старше, а не по какой иной причине?

ЮСУПОВ (поспешно). Мы слушаем вас...

ЛОМОНОСОВ. Подробностями я вас утруждать не стану, да и не сомневаюсь, подробности эти вам жалобщики сообщили в количестве преотменном. Здесь же узнать хочу: сколько мы еще неучей, а то и просто мошенников в Академии терпеть будем?

ИГНАТЬЕВ. Полагаю, что спрашивать здесь будем мы. Ответствовать же надлежит вам. Для этого сюда и приведены.

ЛОМОНОСОВ. Приведен? Да я сюда по доброй воле пришел, хотел поглядеть, кому судьба Академии вручена. Привести же сюда меня, разве только связанного можно было бы...

ЮСУПОВ. И что же вы усмотрели?

ЛОМОНОСОВ. Что усмотрел, то пусть уже при мне останется. А коль о деле говорить, то хочу сказать, что подчинен Академии наук, а не Следственной комиссии и поэтому вам по-пустому ответствовать не стану.

ИГНАТЬЕВ. Знаете ли вы, адъюнкт, что эти ваши крамольные слова в протокол будут занесены и поступят с вами по всей строгости непременно?

ЛОМОНОСОВ (с усмешкой). Да чего уж ждать другого!

ЮСУПОВ (злобно). Ваше превосходительство, Степан Лукич, окажите милость — распорядитесь, чтобы вызвали караульных солдат.

ИГНАТЬЕВ. А их и вызывать-то не надо, они здесь за дверью стоят. (Напыщенно) Имею честь сообщить вам, адъюнкт Ломоносов, что Следственная комиссия, назначенная ее императорского величества правительствующим Сенатом, постановляет за поношение и хулу господ академиков вас арестовать и содержать под караулом при комиссии.

ДИКТОР. Отказавшись принести извинения тупому академическому начальству, Ломоносов вот уже пятый месяц сидит в академической «холодной» под стражей приставленного к нему отставного солдата Садовникова.

САДОВНИКОВ. Батюшка, Михайло Васильевич, ваше благородие, укрылись бы тулупом, ведь совсем с лица нехороши стали.

ЛОМОНОСОВ. «Благородие, благородие...». А ведь всего благородства во мне — пустой карман, да пустое брюхо. А с таким кафтаном, что на мне, чаю, и с паперти меня прогнали бы: нынче в государевой столице скорбных и скудных людишек, что именем христовым промышляют, не жалуют.

САДОВНИКОВ. Неуж вы, Михайло Васильевич, собрались христа ради просить?!

ЛОМОНОСОВ. А мне теперь, Андрей, разве только к Христу одному осталось взывать, ибо смертные владетели к человеческим нуждам глухи и нечувствительны.

САДОВНИКОВ. Все, Михайло Васильевич, все глухи. Только лепортовать им об этом не надобно.

ЛОМОНОСОВ. А я, друг Андрей, уже почти полгода, почитай, ни с кем не разговариваю. Разве что с господами из Следственной комиссии. Так и то, глядючи на них, мне выть хочется, а не всякие там слова с ними говорить. Ну да бог с ними! Вот только бы нога не болела.

САДОВНИКОВ. Попросили бы вы, Михайло Васильевич, чтобы лекаря или на худой конец, казарменного врачевателя к вам прислали.

ЛОМОНОСОВ. Мне господа академики не медикуса, а ката прислать рады бы. А что до моей хвори, то буду пользовать себя песней. Затягивай, Андрей!

САДОВНИКОВ. Так тут лучше солдатской победной ничего не придумаешь. (Затягивает хрипло и без малейшего намека на мелодию) «То-о-о-р-жественная па-а-а-аки ва-а-а-м отра-а-а-ада!»

ЛОМОНОСОВ (не без иронии). Давай, друг Андрей — от такой песни любая хворь выскочит! (Посерьезнев) Андрей, никак гости к нам! Лошадей, должно быть, не меньше четырех, а таким выездом хорошие люди к нам не жалуют.

САДОВНИКОВ. Беда, Михайло Васильевич! Генерал, тот самый...

ЛОМОНОСОВ. Ого, его высокопревосходительство генерал-лейтенант Игнатьев из Следственной комиссии пожаловали. Он для меня нынче владетель живота моего, а твой, Андрей, самый наиглавнейший начальник. Так что хватай, брат, свою мортиру, сотвори физиономию позвероподобнее, становись во фрунт у двери и гляди на меня недремлющим оком...

(Медленно, со скрипом, отворилась дверь...)

ИГНАТЬЕВ (с издевкой). Ну как, адъюнкт, довольны судьбою и коштом? (Пауза) Имею честь зачитать вам постановление: «Ее императорским величеством для разбору смуты адъюнктом Ломоносовым учиненной Следственная комиссия назначенная своим решением учинила: означенному Ломоносову с сего августа восьмого дня, имея в виду его болезни, под арестом далее пребывать не в холодной, а у себя на дому... (Здесь Игнатьев внушительно откашливается) с тем, чтобы когда адъюнкт выздоровеет, был он тот час же обратно сюда препровожден».

ДИКТОР. Вряд ли в истории России 18-го века можно найти еще человека, к которому церковь питала бы такую лютую ненависть, как к Ломоносову. Разве вот только Пугачев. Впрочем, Пугачева церковь не жаловала по причинам совсем иного свойства... Но зато и Ломоносов не скрывал своего отношения к церкви.

6 марта 1757 года в двухсветном зале Святейшего Синода архиепископ Санкт-петербургский Сильвестр вместе с секретарями, преблагим Иоанном и преблагим Маврикием, допрашивал Михайла Васильевича Ломоносова, подозреваемого в написании и распространении острой антицерковной сатиры «Гимн бороде», в которой Ломоносов жестоко высмеивал слуг христовых.

СИЛЬВЕСТР. Ведомо ли господину академику, для чего его в Святейший синод пригласили, оторвав от дел суетных?

ЛОМОНОСОВ (нарочито смиренно). Неведомо, ваше преосвященство.

СИЛЬВЕСТР. О душе поговорить надобно...

ЛОМОНОСОВ. Надеюсь, не моей. (Пауза) Предмет не таков, чтобы очень уж интересным был и, главное, не осязаемый.

СИЛЬВЕСТР. Господину академику лучше других ведомо должно быть, что этот неосязаемый предмет много важнее всех иных, осязаемых. (Пауза) Полагаю, что наша беседа окажется весьма кстати. Может быть, господин академик поучится размышлять о своей душе, хотя по всему видно, что душу, которую ему вложил вседержитель, он за очень важный предмет не почитает.

ЛОМОНОСОВ (постепенно мрачная). Чему надобно, меня мои профессора, почитай, двадцать лет назад выучили, а остальному я выучился сам и помощи Святейшего Синода не потребую. А что до моей души, то дела до нее, пусть даже и вашему преосвященству, нет никакого.

СИЛЬВЕСТР. Тогда благоволит господин академик сказать, не ведомо ли ему, кто написал богопротивные пашквильные вирши, именуемые «Гимном бороде»?

ЛОМОНОСОВ (буднично). Ведомо.

СИЛЬВЕСТР (тихо). Кто же есть сей богохульник?

ЛОМОНОСОВ. Я, выше Преосвященство.

МАВРИКИЙ. В геенне огненной гореть будешь!!

СИЛЬВЕСТР. А знаешь ли ты, чем тебе это грозит, богохульник?

ЛОМОНОСОВ. Чем грозило — знаю. А нынче времена не бироновские. А от церкви отлучать? Так ведь хлопотное это дело — Михайлу Ломоносова со всех амвонов анафеме предавать. А потом ведь паства непременно интересоваться станет — за что и почему. И тогда уж «Гимн» по самым дальним весям распевать станут.

МАВРИКИЙ. Кому бороды не сносить, господин академик, а кому и головы! (Ушли, хлопнув дверьми).

ЛОМОНОСОВ (один).

«Козлята малые родятся с бородами,
Сколь много почтенны они пред попами!»

ДИКТОР. Пушкин писал о Ломоносове: «Историк, Ритор, Механик, Химик, Минералог, Художник и Стихотворец — он все испытал и все проник». Но сам Ломоносов, когда заходила речь о его профессии, отвечал не задумываясь: «Химик». Потому что химия была его самой большой любовью, потому что химии отдал он лучшие годы жизни и самые сокровенные свои замыслы.

Ломоносов пришел в химию, когда она и переживала один из самых сложных периодов своего развития. Собственно, химии, науки химии, в то время еще не было. Алхимия, которая властвовала много веков, умирала, умирала тяжело и неправедно. И Ломоносову довелось сталкиваться с алхимиками последнего периода развития этой науки, нет, не науки, потому что в то время алхимия стала лишь способом одурачивать легковерных господ.

13 июля 1741 года, когда Ломоносов, сидя на чердаке Кунсткамеры, разбирал камни минералогической коллекции, к нему, тяжко дыша, ворвался адъюнкт Георг Рихман, молодой физик, с которым Ломоносов был крепко дружен.

РИХМАН. Ну и духота же здесь у тебя, Михель! При такой жаре и этакой пыли работать — надобно иметь великое мужество и великое терпение...

ЛОМОНОСОВ (смеясь). И великую нужду. Но не для того же ты взобрался сюда с такой поспешностью, чтобы сообщить мне, что в Петербурге стоит жаркая погода?

РИХМАН. Майн готт, разумеется, не для того! Скорее переодевайся, тебя кличет Шумахер.

ЛОМОНОСОВ. Видимо не терпится ему меня в профессоры произвести?

РИХМАН. Как же! Знаю только, что выскочил из шумахеровского кабинета Теплов и, поскольку я ему подвернулся, велел мне к Шумахеру идти. В кабинете кроме «вседержителя» сидят Винсгейм, Гольбах, Крузиус и Вортман, и все в один голос вопят: «Ломоносова сюда, и столь быстро, сколь это возможно!»

ЛОМОНОСОВ (задумчиво). Астроном, математик, историк древностей и академический гравер?.. Какой случай мог свести вместе эту компанию?

РИХМАН. Не знаю. Может быть то, что все они Христианы.

ЛОМОНОСОВ. И то правда. Никак они приглашают меня отпраздновать с ними день святого Христиана. Так ведь, помнится мне, что в Германии Христианов день в ноябре отмечают, а потом имя мое на немецкий лад переделанное звучит «Мишель», но никак не «Христиан», а кроме того...

РИХМАН. Бога ради, Михель, мы с тобой о святых потом поговорим, а сейчас, прошу тебя, поспеши. Знал бы ты, как им не терпится тебя увидеть!

ДИКТОР. Спустя несколько минут Ломоносов входил в кабинет академического управителя.

ШУМАХЕР (монотонно, кажется, что на одном дыхании). Господин Ломоносов, от правительницы нашей, вседержавнейшей Анны Леопольдовны, получен важный документ, который мы хотим вам огласить, с тем, чтобы общий совет держать, поскольку в этом документе речь о делах алхимических идет, чему вы в Германии, судя по отзывам ваших профессоров обучались и много преуспели.

«ЧЕТЫРЕ ХРИСТИАНА» (хором). Много преуспели!

ШУМАХЕР. Документ сей, который мы должны рассмотреть по приказу правительницы нашей, писан бароном де Шевремоном и заключает в себе следующее содержание: «Имею честь предложить всеуважаемейшей регентше русского престола изобретенное мною всецелебное лекарство, исцеляющее самые тяжкие телесные и душевные недуги и продлевающее жизнь. Действие этого лекарства испробовано многими августейшими и именитейшими особами Старого и Нового Света, которые даровали мне многие титулы и иные знаки своего благоволения. Кроме того, это всецелебное лекарство обладает еще одним свойством, о котором я, будучи преисполнен симпатиями к России, решаюсь сообщить лишь Вашему величеству и которое, надеюсь, будет должным образом оценено. Лекарство это облагораживает и исцеляет не только человека, но и неживые материи, а именно металлы. Так, действием этого лекарства свинец в золото превратить можно. Разумеется, ваше величество не сочтет меня алчным вымогателем, если я за рецепт и способ употребления панацеи и чудесного эликсира попрошу у вашего величества следующих милостей...» Но тут уже идут просьбы барона де Шевремона, к предмету обсуждаемому нами касательства не имеющие.

ЛОМОНОСОВ. Почему — не имеющие? Напротив, имеют касательство и притом самое прямое. Очень интересно было бы о том услышать, что господин барон за свое замечательное средство получить хочет.

ШУМАХЕР. Что ж, если вам интересно... «...следующих милостей: производство в достоинство графа и кавалера ордена Святого Андрея Первозванного; тех же милостей моему брату; назначение российским посланником при французском дворе или в Гааге. Если ваше величество соизволит вступить со мной в переговоры, о чем, надеюсь, буду уведомлен в ближайшее время, то до начала переговоров хотел бы я быть назначенным вашего Величества милостивейшим указом действительным камергером и действительным советником, с тем, чтобы я мог ко двору вашего величества прибыть в должных рангах».

ЛОМОНОСОВ. Все?

ШУМАХЕР. Все...

«ЧЕТЫРЕ ХРИСТИАНА» (согласно). Все...

ЛОМОНОСОВ (распаляясь от гнева). Господа, вы мое мнение знать хотели? Мое мнение химика и горных дел мастера? Так неужто здесь знаток надобен, чтобы растолковать вам, что барон этот первостатейный плут и проходимец, которого если и следует к российскому двору пригласить, то разве лишь для того, чтобы батогами нещадно бить...

«ЧЕТЫРЕ ХРИСТИАНА» (ужаснувшись). Так уж и батогами?..

ЛОМОНОСОВ. И ноздри рвать! Дабы химию, благородную науку химию, не бесчестил. И дабы прочей нечисти неповадно было не только августейших особ, но и людей сословием попроще дурачить. Ведь за версту видно, что если сей «барон» чем-либо и знаменит, так это своей наглостью беспримерной.

ШУМАХЕР. Разве господин Ломоносов за время обучения своего в Германии ничего не слыхал о славных рецептах, с помощью которых можно достигать удивительных превращений?

ЛОМОНОСОВ. Слыхал и очень много. И превращения эти впрямь удивительные, хотя совсем иного свойства, чем те, которые сулит «барон». Никому не удавалось и не удастся свинец в золото превратить, разве он господь бог будет, да и тому, полагаю, не все возможно.

ШУМАХЕР (испуганно). О боге здесь говорить не будем. Перейдем к делам нас касаемым.

ЛОМОНОСОВ. Да нет здесь дела никакого! Одно плутовство, да и к тому же не очень искусное!

ШУМАХЕР. Боюсь, что ваше мнение не очень понравится просвещенной правительнице нашей.

ЛОМОНОСОВ. А уж об этом мне печали мало!

«ЧЕТЫРЕ ХРИСТИАНА». Тс-с-с...

ЛОМОНОСОВ. Желаю здравствовать, господин Шумахер и господа Христианы! (Выходит).

[ЛОМОНОСОВ (Рихману). Не то, Георг, дивно, что по Европе подлые мошенники шатаются, в этом товаре недостатка никогда не было, а дивно, что «просвещенная» правительница наша сочла возможным этот пашквиль на здравый смысл, гнусность и глупость которого и малому дитяти ясна, передать, и куда — в Академию. А эти недоумки его всерьез рассматривать взялись!]

ДИКТОР. Но, конечно же, самое главное для Ломоносова — это была работа, та работа, которой он давно решил посвятить себя прочно и навсегда — изучение тайн химического превращения вещества. Вечерами, когда оставалось время от писания пышных од и от переводов глупых испанских романов, Ломоносов занимался со своими учениками — делом занимался, химией.

КЛЕМЕНТЬЕВ. Михайло Васильевич, когда вы мне ваши «Элементы математической химии» прочесть разрешите?

ЛОМОНОСОВ. Когда ты, друг Василий, вещи попроще уразумеешь. А тогда уж за «математическую химию» берись.

КЛЕМЕНТЬЕВ. А я уж все разумею. Только вот скажите мне, Михайло Васильевич, ежели дробить камень или какую другую материю мы будем, то во что такой камень превратится?

ЛОМОНОСОВ. А ты как думаешь?

КЛЕМЕНТЬЕВ. Я так понимаю, что ежели камень в самую мелкую пыль превратить, а затем эти пылинки еще каким-либо способом дробить... А ту мелкую дробь еще многократно уменьшать, то в конце-концов...

ЛОМОНОСОВ. Что же произойдет в конце-концов?

КЛЕМЕНТЬЕВ. Исчезнет все. Пустота будет.

ЛОМОНОСОВ. Да-а-а, друг Василий. Боюсь, что с таким грузом знаний тебя и в алхимисты бы не пустили... Неуж забыл ты, что я тебе говорил: материю без конца дробить невозможно. Когда-нибудь обязательно дойдешь до такой малости, что далее материя уже дробиться не будет. И называется эта малость корпускулой. А о том, что материя исчезнуть может, то об этом, друг мой, забудь. Такого в натуре не бывает.

КЛЕМЕНТЬЕВ. Так что же, Михайло Васильевич, если я, к примеру, дерево, а затем фарфор дробить буду, то что же — одни и те же корпускулы образуются?

ЛОМОНОСОВ. Совсем нет! Разные тела из разных же корпускул состоят. Начала состоят из первичных корпускул, а смешанные тела — из корпускул производных. Начал в природе совсем немного. Но корпускулы их, соединяясь друг с другом по-разному и в равных сочетаниях и дают все те материи, которые мы вкруг себя видим. Да и те материи, из которых мы с тобой, Василий состоим.

КЛЕМЕНТЬЕВ (смеясь). А нынче отец Мефодий нас в церкви учил, что человек из одной материи состоит — божественной.

ЛОМОНОСОВ. Как же, божественной! Особенно твой отец Мефодий. В нем этой божественной материи уже пудов восемь имеется. А ежели он так трескать будет, как прежде делал, то он свою божественную благодать до десяти пудов доведет.

Ну да бог с ним, с преподобным Мефодием. Ты мне лучше, Василий, скажи, сколь долго мы с тобой такой бумажной наукой заниматься будем? Ведь химия — наука опытная. Нам с тобой лаборатория надобна. А я уж седьмой год в академическую канцелярию стучусь, чтобы в Академии химическая лаборатория учреждена была!

ДИКТОР. Настойчивость Ломоносова вынудила академическое начальство начать деятельность по строительству первой в России химической лаборатории. В июне 1748 года по Петербургу были развешаны объявления о том, что «в скором времени имеют быть торги о передаче подряда на строительство химической лаборатории».

А еще спустя три месяца Ломоносов справлял новоселье в одноэтажном здании на Васильевском острове, том самом здании, где суждено было родиться одному из главнейших законов химии — закону сохранения веса веществ при химических реакциях.

(В лаборатории)

ЛОМОНОСОВ. Нет, друг Василий, будем продолжать.

КЛЕМЕНТЬЕВ. Михайло Васильевич, надо шабашить. Завтра две недели будет, как вы домой не ходили.

ЛОМОНОСОВ. Надобно будет, и пять недель с тобой посидим! Какой нумер следующего опыта?

КЛЕМЕНТЬЕВ. Нумер 514, Михайло Васильевич.

ЛОМОНОСОВ. Чую, друг Василий, что здесь мы с тобой дойдем до толку. Теперь уж и младенцу ясно, что никакой огненной материи, сиречь флогистону, в натуре нет. Ясно и младенцу, но не тем дубовым господам, что в академической конференции заседают, и которые считают, что все что можно было открыть, Аристотелем и славным Робертом Бойлем открыто. Нет, брат Василий, и мы с тобой, глядишь, новое разыскать сумеем.

КЛЕМЕНТЬЕВ. Неуж, Михайло Васильевич, вам Вейтбрехта и Миллера переубедить удастся?

ЛОМОНОСОВ. Ну, на этих-то господ я и времени терять не стану. Я... Но погоди, можно уже взвешивать! Глянь-ко, изменился вес?

КЛЕМЕНТЬЕВ. Вес... вес... Нет, Михайло Васильевич, все как прежде. Но, позвольте, ведь если это флогистон, то...

ЛОМОНОСОВ. Забудь это, забудь, Василий! И флогистон забудь, и огненную материю! Так и знал! Если реторту не вскрывать, то никакого привесу свинца при прокаливании не наблюдается! Вот оно! Слушай, Василий, запаяй нынче же, сейчас же, четыре реторты и гляди, чтобы все были разного весу. Проверим окончательно, и тогда я отпишу про все это всеученнейшему брату моему Леонарду Эйлеру. Тот поймет. Эйлер — это тебе не азинус Вейтбрехт. (Говорит все медленнее и тише) Но дело не только в том, чтобы флогистон в могилу свести, надо знать, кто его место заступит...

КЛЕМЕНТЬЕВ. Михайло Васильевич! Заснул... Пишем: опыты нумер 515, 516, 517, 518... Сейчас поставлю на огонь. (грохот).

ЛОМОНОСОВ. Чего ты там натворил?

КЛЕМЕНТЬЕВ (виновато). Разбил одну реторту. Нумер 516. А вы спите, Михайло Васильевич.

ЛОМОНОСОВ. Спать будем, когда дело сделаем. Пиши. (Диктует) «Все перемены в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего от одного тела отнимется, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте...»

КЛЕМЕНТЬЕВ (восторженно). Михайло Васильевич! Ведь это, это...

ЛОМОНОСОВ. Умерь восторги, Василий. А лучше возьми еще три реторты и насыпь туда глоту, а затем... (Последние слова Ломоносова покрываются словами Диктора).

ДИКТОР. Спустя столетие впервые рядом с именем Ломоносова появится определение — гений. Затем эти слова все чаше будут становится рядом, и теперь они неразрывны в нашем сознании. Гений, конечно, гений, один из самых великих, самых удивительных, каких знает человечество. Но редко, очень редко вспоминают, что если есть у гения что-либо сверхъестественное, то это только труд, труд, исступленный и безоглядный.

ЛОМОНОСОВ.

Меж стен и при огне лишь обращаюсь,
Отрада вся, когда о лете я пишу,
О лете я пишу, а им не наслаждаюсь,
И радости в одном мечтании ищу.

Что-то я в стихах на жизнь жаловаться начал. Нет, коль уж к стихам обращаться, то о науке писать надобно. Она, наука, этого заслуживает, чтобы о ней высоким штилем изъясняться! А ведь отменно о стеклянном искусстве писано было мною:

Неправо о вещах те думают, Шувалов,
Которые стекло чтут ниже минералов,
Приманчивым лучем блистающим в глаза,
Не меньше пользы в нем, не меньше и краса.

«...не меньше и краса...» А вот сварить золотое стекло для мозаики такой красы, какая мне люба была бы, никак не удается. Выкладывать же «Полтавскую баталию» самой лучшей смальтой надобно, чтобы всем ясно было, какой красы мозаичные картины достигать могут... (Шум подъезжающего экипажа) Никак гости к нам. Ну, конечно, беда никогда не жалует одна! Мало того, что картина не выкладывается, так еще господин Шумахер пожаловать изволили!

ШУМАХЕР. Господин академик-профессор, честь имею объявить вам высочайшее повеление об увеличении кошта на проведение опытов в химической лаборатории.

ЛОМОНОСОВ (с явной издевкой). Диво дивное! Матушка-императрица радеет о химии! Неуж она к наукам свой светлый лик оборотила? Такое известие...

ШУМАХЕР (перебивая). Оные опыты должны быть проведены вами над созданием зрелища увеселительных огней для праздничного фейерверку, который своей пышностью должен затмить фейерверочный праздник прусского короля.

ЛОМОНОСОВ. Больше никаких художественных пожеланий ее величество не высказало?

ШУМАХЕР. Больше ничего ее величество пожелать не изволили. Но академическое управление вам решило презент сделать.

ЛОМОНОСОВ. Чего это вы, господин Шумахер, на подарки расщедрились?

ШУМАХЕР. Завтра вам завезут пятьдесят пудов московской глины.

ЛОМОНОСОВ. Это еще зачем? Да еще пятьдесят пудов?

ШУМАХЕР. Петербургской академии надобно, чтобы вы, господин Ломоносов, для должного приему иноземных гостей сотворили фарфоровый сервиз на 250 персон.

ЛОМОНОСОВ. Да что вы там все, с ума посходили?! Мало вам, что я по своей воле мозаикой занялся, так вам еще и фейерверк, и фарфоровые сервизы подавай. А завтра вы меня на царицыном машкераде скоморохом плясать заставите?

ШУМАХЕР. Повелит матушка-императрица, так и запляшете.

ЛОМОНОСОВ. Нет уж, батюшка, сам полюбуйся и благодетельнице своей перекажи вот это!

ШУМАХЕР. А что это означать может?

ЛОМОНОСОВ. А это, господин академический правитель, есть срамная из трех пальцев фигура, иначе у нас в России кукишем именуемая!

ШУМАХЕР. А знаете ли вы, господин Ломоносов, что об этом вашем поношении ее величеству немедленно доложено будет?

ЛОМОНОСОВ. Об этом и забочусь. Иди, господин Шумахер, докладывай! А я, академический правитель, работой займусь, работой!

ДИКТОР. Ни один день из тех 25 лет, что Ломоносов служил в Петербургской Академии, ни один день — до самой смерти он не провел зря. Но и не один день его не оставляли в покое. Притеснения, наветы, прямые угрозы — ни перед чем не останавливались академические чиновники — прямой и талантливый Ломоносов всегда стоял им поперек дороги.

Но Ломоносов оставался Ломоносовым. Нельзя было ставить опыты — он писал научные труды, не давали писать — он творил стихи.

ЛОМОНОСОВ.

Лицо свое скрывает день,
Поля покрыла мрачна ночь,
Взошла на горы черна тень,
Лучи от нас склонились прочь.
Открылась бездна звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна.

ДИКТОР. Написать такие строки мог только Поэт. Наполнить их таким содержанием мог только Мыслитель. Оставаться самим собой в такой обстановке мог только Человек.

Он и был Поэтом, Мыслителем и Человеком — Михайло Ломоносов.

* * *
- в раздел «книги» -