- IN MEMORIAM -
Юрий Яковлевич Фиалков
О себе
1. Жизнь как неводный раствор событий во времени
2. О своей литературной деятельности
3. В мире книг о науке и технике — «Девятый знак»
* * *
1. Жизнь как неводный раствор событий во времени

... Из четырёх родителей моих родителей — из двух бабушек и двух дедушек — трое умерли насильственной смертью. Их убили. Только за то, что они были евреями. Дедушку со стороны отца поставила к стенке какого-то цвета банда, коих тогда — от красных до фиолетовых — на Украине было куда больше, чем хлеба. Расстреляли за то, что дедушка отправился просить, чтобы они не убивали женщин и детей киевского еврейского предместья Демиевка. В праве кончать остальных не сомневался, по-видимому, никто, даже он сам — старый Нафтоле Фиалков, который, впрочем, был тогда моложе, чем я сегодня.

Бабушка и дедушка со стороны матери, у которых я воспитывался до школьного возраста, легли в Бабий Яр — тот самый, существование которого нынче отрицают здесь, в Киеве, иные из праведных коммунистов. Помню их очень хорошо. Дедушка большую часть дня проводил, сидя посредине комнаты на табурете и профессионально читая газету «Киевская правда» — от «Пролетарии всех стран...» — до «Газета отпечатана в типографии...». На тревожные восклицания бабушки, которая вопрошала, указывая на меня: «Исаак, что из него вырастет?!», дед, с неохотой отрываясь от газеты, успокоительно прогнозировал: «Менч (человек) — будет...»

Цепкой, хотя и фрагментарной детской памятью помню многое — и голодный полумёртвый, а то и мёртвый люд на улицах Киева во время голодомора начала 1930-х годов, и увозивший нас в эвакуацию эшелон, и холодную и такую неуютную по военному времени Уфу, и военную же Москву с аэростатами и салютами 1944-го года.

Химиком стал не случайно, но и не закономерно. В химию меня направлял отец. Мама же мечтала видеть меня музыкантом. У меня не было оснований огорчать никого из родителей — поэтому, будучи в 1949-м году зачисленным на первый курс химического факультета Киевского университета, одновременно поступил в вечернюю консерваторию. Моего хилого музыкального образования достало лишь на то, чтобы стать студентом дирижёрско-хорового факультета. А там уже с первого курса проходили занятия по индивидуальному (!) вокалу. Знаменитый в прошлом тенор Михаил Венедиктович Микиша, послушав, как я измываюсь над «Сомнением» Глинки, сказал слова, за которые я его вспоминаю с нежностью всю жизнь: «Чтобы я тебя здесь больше не видел!»

В университете занимался интересно и безмятежно, хотя в первой половине 1950-х антисемитский смерч уже ураганно гулял по стране, добравшись в конце концов и до моего химфака. И 25 февраля 1953 года меня вызвали в партком университета. Какой-то тип с мордой профессиональной сволочи встретил меня почти дружелюбно и ласково проворковал:

— Вот тебе бумага, садись и пиши.

— Что? О чём?

— Всё пиши, как вы там в сионистские общества собирались, о чём говорили, что планировали. Всё пиши. Мы ведь всё знаем.

Только и нашёлся сказать я:

— Если вы знаете, то сами и пишите.

Эта мразь и не настаивала — всё равно я был в их руках. Не хочет сейчас здесь? Напишет потом в другом месте, ещё как напишет!

Я ушёл, понимая, что дела мои плохи. Впрочем, как стало известно годы спустя, понимал я далеко не всё, так как действительность была куда хуже самых мрачных предположений. Но с этой действительностью мне столкнуться не пришлось: через три-четыре дня Йоська совершил единственный достойный поступок в своей жизни — 1 марта было опубликовано сообщение о его инсульте, а 5-го народ известили о кончине.

Дальнейшее известно: недели через три выпустили врачей-«убийц» и аресты прекратились. Этот отлив, конечно, не распространился на тех, кого засадили в кампанию 1948-52 года, — самый справедливый в мире суд никого не сажал зря. И не встали из могил сотни расстрелянных по еврейским делам этих лет... Но меня паханова кондрашка спасла от неизбежного.

В аспирантуре не занимался — в Киеве это было безнадёжно, а сдав вступительные экзамены в ИОНХ АН СССР и уехав в Киев собираться на трёхлетнее поселение в Москву, получил вдогонку извещение, что место аннулировано. Устроился лекционным ассистентом в довольно невзрачный ВУЗ Киева — силикатный, который в том же 1954-м году стал одним из факультетов престижного Киевского политехнического, куда я и попал таким вот тоннельным эффектом и где провёл с перерывом, о котором далее, всю свою профессиональную жизнь и большую часть биологической.

Жизнь моя там, особенно её начало, была отнюдь не тепличной, так как, представив спустя два с половиной года кандидатскую диссертацию, был до защиты вышиблен по сокращению штатов. Обратно меня взяли без малого год спустя на хорошо звучащую и очень скверно оплачиваемую должность заведующего лабораторией радиохимии, в каковой ипостаси организовал первую на Украине лабораторию для работы с открытыми источниками.

Тогда же, в поисках заработка, начал писать в научно-художественном жанре — сначала в журналах, потом в киевских издательствах, вышла и одна книга чисто художественная. Поднабравшись нахальства, хочу думать — здорового, послал материал в Москву, в «Детгиз». Материал оттуда вернулся с благоприятным ответом и с правкой, сделанной рукой Лидии Корнеевны Чуковской. Эта правка стала если не единственной, то, уж во всяком случае, моей главной литературной школой.

Довелось повибрировать с защитой докторской: и потому что это была первая послевоенная докторская на факультете, и потому что диссертанту было всего тридцать четыре, но прежде всего по понятной причине. Пришлось позаботиться об известном запасе прочности, огородившись именитыми оппонентами и выбрав в качестве ведущего учреждения знаменитую Химфизику.

За несколько лет до этого я познакомился с заведующим лабораторией данного института Михаилом Иосифовичем Винником. Он и подвигнул меня выбрать ведущим знаменитый семёновский институт, на который я мог прежде лишь взирать с немым благоговением. Он же написал отзыв и, когда я приехал в Москву получать его, вручил мне бумагу и сказал, посмеиваясь и почему-то подмигивая сотрудникам: «Ну а для утверждения идите к Кондратьеву, сами идите, сами...»

По-видимому, такие же чувства испытывал Эней, когда ему довелось получать аудиенцию у Юпитера. Аналогия уместна, ибо заместитель директора института академик Виктор Николаевич Кондратьев был для меня олимпийским небожителем. Делать, однако, было нечего, и я, подвывая от страха, направился к нему, сидевшему в тот час не в своём замдиректорском, а в рабочем кабинете.

Когда я зашёл в кабинет, первое, на что я обратил внимание, был не его хозяин, оказавшийся худеньким и очень приветливым старичком, а писанный маслом портрет балерины, висевший там, где в официальных кабинетах положено было красоваться иным персонажам. Кондратьев взял отзыв в руки, не глянул на него, а показал на портрет и осведомился:

— Вы знаете, кто это?

Я не знал, кто это.

— Это солистка Боль-шо-го театра Марина Кондратьева, — отчётливо и раздельно сказал академик.

Вот те и на! Оказывается, знаменитая балерина — это дочь хозяина кабинета. Я удивился — натурально и неподдельно. Кондратьеву это явно понравилось, и он, отодвинув отзыв, стал посвящать меня в тайны балетного закулисья Большого. Рассказывать было о чём. О «Майкином» характере, по-видимому, действительно не приторно-сладком. О балетмейстере Лавровском, который лучшие партии отдаёт балерине С., по всем статьям уступающей Марине. О характерном танцовщике Лапаури, о пьющем Х., который в поддержке того и гляди уронит Марину. И ещё много о чём.

В кабинет заглядывали жаждущие попасть к академику сотрудники, но он от них почти раздражённо отмахивался. Проблемы очерёдности выхода «прим» в «Жизели» были несомненно важны, но в тот момент меня эгоистически волновали собственные проблемы. И поэтому, улучив момент, когда академику позвонили, я подсунул ему, оживлённо беседующему по телефону, отзыв. Он его тут же подмахнул и приветливо, очень приветливо сделал мне ручкой. Я с облегчением покинул академиков чертог.

Винник и его сотрудники встретили меня радостным гоготом. Они знали, что академик, увидев свежего человека, которому он ещё не рассказывал о сложной балетной жизни, своего не упустит.

Вспоминая этот эпизод, думаю, что если бы моя дочка была солисткой Большого театра, я, видимо, тоже не упускал бы случая это подчеркнуть.

Выйдя в доктора-профессора, литературу не оставлял. Хочу вспомнить только об одной из книг — «Сделал всё, что мог...». Книга была посвящена Ломоносову. В связи с этим хочу сделать небольшое полулирическое отступление.

Самый конец 1964-го и первая половина 1965-го года были для меня не лучшим временем: заболел тяжело и непонятно. Вытащил меня из этого состояния неврапотолог Ефрем Борисович Глузман — редкого дарования врач и человек настолько резонансный мне, что мы с ним сдружились — насколько позволяло различие в возрасте.

Весной, когда я находился дома, ещё не придя в себя после больниц, мне позвонили из журнала «Знание—сила», с которым у меня установились довольно тесные отношения, и попросили написать статью к грядущему 200-летию со дня смерти Ломоносова.

У людей моего поколения к Михаилу Васильевичу отношение сложилось довольно своеобразное. Первая половина 1950-х годов, когда я занимался в университете, была разгулом не только государственного антисемитизма. На гребне волны с нечистыми развернулась борьба за приоритет российской науки. И радетели русского духа принялись нещадно эксплуатировать тень первого российского академика.

Запомнился первый день весеннего семестра третьего курса (февраль 1952 года). Вступительная лекция по минералогии и геохимии. Кто основатель? — Ломоносов. Следующая лекция — по физической химии. Тут уже есть, о чём поговорить: первым это словосочетание предложил действительно Ломоносов. Третья лекция — гражданская оборона. Разумеется, основоположником пожарного дела в мире был Ломоносов. Наконец, отправившись после трёх пар на занятия по военному делу, мы узнали, что основные законы артиллерийской стрельбы открыл всё тот же Ломоносов. По поводу универсального приоритета Михаила Васильевича я тут же сочинил стишата, довольно скабрезные, — проступок, который, хочу думать, искупил пиететом к Ломоносову.

Итак, я имел все основания отказаться от предложения журнала, тем более что настроение и состояние у меня были далеко не творческие, а жизнеописаниями я никогда не занимался. Но вопреки всему этому, а быть может, из духа противоречия, я неожиданно для себя согласился.

То, что статья не может начинаться словами «Гениальный... обогативший... прославивший...» было очевидно — как и то, что превосходных эпитетов следует всячески избегать. Поэтому я начал статью совсем не юбилейно: «Нам очень не повезло с портретами Ломоносова...» — и далее в том же духе. Печатал на машинке, поставленной на тахту, так как сидеть за столом было мне трудно. Стуча по машинке пальцами одной руки, я сделал статью, которую быстро напечатали, и впоследствии мне вручили премию журнала за лучший материал года.

Интерес к Ломоносову был посеян, но вначале взошёл не очень густым урожаем: тонкой книжицей, почти брошюрой, которую выпустило на украинском языке в 1968 году издательство «Радянська школа». Появление этой книжки только раззадорило меня, так как я почувствовал, что через призму Ломоносова можно очень хорошо разглядеть нашу действительность.

Книгу для «Детгиза» я сделал за две недели зимой 1970 года в Ирпене, куда повадился ездить каждые зимние каникулы с конца 1960-х, и который стал одним из любимых моих мест и к тому же, прошу прощения за выспренность, безусловно, самым творческим. Именно тут, в Доме писателей, куда я ездил беспрерывно на протяжении двадцати пяти лет, я в основном написал то, что написал — во всех жанрах.

Книга была на сто процентов о современности — не елисавет-екатерининской, а совдеповской. Тот, кто прочтёт эту книгу сейчас, сочтёт, возможно, это преувеличением. Но сколько тогда я наслушался вроде: «Ну, ты, старик, даёшь!» или «Непонятно, как это выпустили!» и даже — «Книгу выпустили, а тебя посадят!». Отвечал тогда и подтверждаю сегодня: повезло. Повезло, что книгу в издательстве не читали, так как к тому времени я настолько сработался с редактором Мариной Зарецкой, что она предоставила мне редактировать книги самому. Рецензенты же были подобраны уважаемые и непредубеждённые. Главлитовские же инстанции, полагаю, усыпило то, что книга шла не через историческую редакцию — рукописи оттуда вычитывали под микроскопом, — а через научно-художественную.

В книгу я втиснул многое из того, о чём невозможно было говорить вслух. По-видимому, она удалась. Очень скоро после её выхода меня через издательство разыскал известный артист театра и кино Галлис — старшее и среднее поколения помнит его по прекрасному фильму «Поезд идёт на Восток» — и предложил мне написать сценарий о Ломоносове. Упрашивал очень настойчиво, аргументируя тем, что осталось немного лет, в течение которых он ещё может сыграть этого человека, который ему очень интересен. Но я отказался.

С середины 1980-х с изящно-научной литературой «завязал», так как к тому времени пошли монографии, работать над которыми оказалось интереснее.

Не сетую на судьбу за то, что появился на свет в это время и в этом месте. Потому что она, Судьба, щедро подарила мне внучку, несколько счастливых мыслей, «Манфреда» Чайковского и множество рассветов на берегах лесных речек.

Журнал «Химия и Жизнь» №11-12 1999 г.

* * *
2. О своей литературной деятельности
Ex Libris Ю.Фиалкова

Полагаю, что большая часть тех, кто знает меня как химика, даже не подозревает, что в литературно-издательской среде я имею некоторую известность как автор научно-художественных книг. Впрочем, и среди литераторов, вероятно, далеко не все знают, что основная моя деятельность — отнюдь не литература. Эта сторона жизни никогда не занимала в моем сознании много места. Вначале я рассматривал «писательство» как заработок, потом втянулся и получал от этого дела удовлетворение, обусловленное, быть может, тем, что пишу, в общем, легко.

... Когда ко мне обратился Александр Иванович Астахов, доцент кафедры общей химии, известный своей деятельностью в области школьной химии, и предложил вместе с ним написать для издательства «Радянська школа» «что-нибудь занимательное», я немедленно согласился. На моё предложение составить план будущей «занимательной» книги Астахов отмахнулся и сказал:

— Пишите что хотите.

Я и начал писать, что хотелось. Время от времени подходил к Астахову, интересуясь, что удалось сотворить ему, но он отговаривался недосугом. Когда подошёл срок сдачи рукописи, выяснилось, что Александр Иванович не написал ничего, и я отправился в издательство с рукописью, которую без малейших проблесков фантазии нарёк «Рассказами по химии» («Оповідання з хімії»). Так, можно сказать, незаметно и неожиданно для меня, в 1960 году появилась первая моя научно-популярная книга.

Несмотря на то, что по поводу книги раздавались комплименты, а в газете «Комсомольское знамя», которую журналисты называли «Комсомольское вымя», даже появилась неплохая рецензия, я, когда улеглись волны авторского тщеславия, быстро уразумел, что это, безусловно мой «Ганц Кюхельгартен». Впрочем, в отличие от Николая Васильевича [Гоголя], тираж скупить я не смог.

Тем не менее, когда я спустя какое-то время нашёл в себе силы перечитать книгу, то увидел, что там есть разделы, которые могут чего-то стоить. Один из таких разделов я послал в Москву в издательство «Детская литература», откуда достаточно быстро пришёл ответ, подписанный главным редактором Л.Чуковской. Лидия Корнеевна писала, что присланная глава и проспект предполагаемой книги показались издательству интересными, и издательство согласно заключить со мной «пробный» договор. Спустя несколько дней я получил из издательства отправленную мной главу. Текст был исправлен лично Лидией Корнеевной. Эти замечания на нескольких десятках страниц машинописного текста стали для меня если не единственной, то уж безусловно самой главной литературной школой.

Книга «Девятый знак», которую я, развив тему присланной в «Детгиз» главы, написал заново, вышедшая в «Детгизе» в 1963-м году, неожиданно для меня прошла очень хорошо. Появились рецензии в центральных газетах. В «Неделе» весьма похвально отозвался о ней мэтр научно-популярной литературы Олег Писаржевский. [...]

«Девятый знак» довольно быстро был переведён на много языков — все прибалтийские [латышский, литовский, эстонский], молдавский, вышло издание для слепых — три тома весом килограммов в пять. Советское издательство «Мир» перевело книгу на испанский и французский. Испанский же перевод, вышедший в Аргентине, я несколько лет спустя обнаружил в Ленинской библиотеке в Москве. Через два года, в 1965 г., «Детгиз» выпустил «Девятый знак» вторым изданием.

На следующий год (в 1966 г) вышла книга «Ядро — выстрел!», которую перевели на латышский, молдавский и польский.

В 1969 году вышла книга «В клетке №...», которую перевели, издав роскошно, венгры, а затем появился японский перевод, который случайно обнаружила на Международной московской книжной ярмарке моя редактор Марина Зарецкая и стянула два экземпляра.

В 1972-м году вышла книга о Ломоносове «Сделал всё, что мог...», которую считаю лучшей своей книгой в научно-художественном жанре.

[См. далее полулирическое отступление, а также радиокомпозицию «Страницы жизни Михайла Ломоносова» по этой книге.]

Через пятнадцать лет книгу перевели болгары.

В 1977-м году «Детгиз» выпустил «Как там у вас, на Бета-Лире?..», а в 1984-м — «Свет невидимого». Необычный для меня перерыв в семь лет связан с небезынтересной историей. Году в 1978-м я получил из Комитета по делам печати в Москве письмо с просьбой, когда буду в столице, зайти к некоему лицу, которое ко мне имеет интерес. В ближайший же приезд в Москву зашёл в Комитет и разыскал это лицо, которое, судя по тому, что сидело в отдельном кабинете, было физиономией значительнее средней. Лицо встретило меня с плохо разыгранным радушием:

— Наконец-то, дорогой мой! Я уж не знал, где и как тебя искать! Наделал ты нам делов!

— ???

— Я тут, понимаешь, принимал дела по отделу и выяснилось, что твой «Девятый знак», который мы перевели на французский, оказывается, уже несколько лег лежит в нашем магазине в Париже мёртвым грузом и не продаётся. Что же ты не предупредил нас, что эту книгу параллельно с нами перевели и издали французы?!

Тут надо кое-что пояснить. На протяжении многих лет Советы категорически отказывались подписывать международную конвенцию об авторском праве и о переводах. Причин тому было много, но основное то, что наше первое социалистическое не желало платить иностранным авторам за книги, которые переводились у нас. Правда, и наши авторы, книги которых переводились за рубежом, гонорара оттуда не получали, но на это родимой власти, понятно, было наплевать. Только в 1973-м году, когда Никсон одним из условий своего визита в СССР поставил подписание конвенции, Советский Союз присоединился к ней, надув при этом простодушного президента, так как, подписывая, протащили пункт, что юридическим лицом при отношениях с издательством является государство, а не автор.

Результат — яркий. Я до сих пор храню бумаги из Всесоюзного агентства по охране авторских прав, которыми я извещаюсь, что за перевод в такой-то стране мне следует 7 рублей 85 копеек, а в другой стране — 6 рублей 12 копеек — и тому подобное.

Вот почему о переведённых до 1973-го года за границей книгах можно было узнать лишь случайно. Вот и я только от «лица» узнал о том, что французское издательство ещё в 1966-м году перевело «Девятый знак».

— Подвёл ты нас, дорогой, подвёл, — продолжало «лицо»,— садись и пиши, что ты не сообщил своевременно издательству «Мир» о том, что тебя перевели французы.

«Лицу» не хуже меня было известно, что я ни о каких зарубежных переводах до 1973-го года ведать не мог, но я всё же сказал ему об этом. Тогда эта морда, осклабившись, сунула мне почти что ласково:

— Слушай, брось свои еврейские штучки!

Я тут же послал его далеко, действительно далеко, и ушёл. Французское же издание «Знака» я подержал в руках много лет спустя, когда в 1994-м году сподобился побывать в Париже.

После этого из планов «Детгиза» меня лет пять методично вычёркивали и только в 1984-м году, когда эта сволочь куда-то исчезла, выпустили очередную книгу, которая оказалась последней в научно-художественном жанре.

Оставил я это дело по нескольким причинам — стало неинтересно работать в этом плане. Кроме того, как раз в 1980-х годах я довольно активно работал над своими монографиями. И ещё не стало моего редактора Марины Зарецкой, которая покончила с собой, выбросившись из своей квартиры на пятом этаже дома в Марьиной Роще...

Заканчивая рассказ о литературных делах, стоило бы, возможно, вспомнить уже не научно-художественную, а научно-популярную книгу (впрочем, кто может маркировать границу между этими жанрами?) о растворах, которая вышла в московском издательстве «Педагогика» в 1978-м году [речь идёт о книге «Необычные свойства обычных растворов»]. Дело в том, что её переводили на иностранные языки, как никакую другую (английский, испанский, вьетнамский, арабский).

[Не упомянутыми остались: книга «Не только в воде», переведённая на немецкий, а также брошюра серии «Химия» под названием «Растворитель как средство управления химическим процессом».]

Наконец, полноты ради следует упомянуть о том, о чём знают совсем уж немногие: в 1963-м году в киевском издательстве «Молодь» под псевдонимом «Юрий Цветков» вышел у меня сборник фантастических рассказов «Шукайте Иохима Кунца». К этому жанру впоследствии я никогда не возвращался (только много лет спустя написал неплохой, как мне кажется, рассказ «Тревожные дни Иезекоса Риго, менялы из Галле», но его печатать не захотели, скорее всего, из-за еврейской темы).

Вопреки моим намерениям рассказ о писательстве получился растянутым. Боюсь, что декларируя незначительность этого дела для меня, я был не очень откровенен, перед самим собою прежде всего.

Да не покажется кокетством то, что сейчас скажу. Занимаясь в общем не очень своим делом — литературой, чему меня никто и никогда не учил, я до конца не был уверен, не графоманство ли это. Вот почему, уговаривая прежде всего себя, я, называя свои книги в научно-художественном жанре, всякий раз упоминал о переводах этих моих книг, считая, что бросовые вещи переводить не станут. По этой же причине и опять-таки скорее для себя, чем для читателя, замечу, что обо мне вспоминали, и не раз, на писательских съездах, попал даже в вузовский учебник по детской литературе. «Ядро — выстрел!» удостоилась весьма лестной рецензии в «Новом мире» Твардовского.

Из книги «Доля правды»

* * *
3. В мире книг о науке и технике — «Девятый знак»

В мире книг о науке и технике«Девятый знак» — моя первая научно-художественная книга. И, как это, наверное, бывает со всеми авторами таких книг, самым трудным для меня было не что писать, а как писать. Вот почему, приступив к работе над книгой, я сразу решил: не буду писать для школьников вообще, не буду писать даже для отличников, буду писать для тех, кто интересуется наукой чуточку (хотя бы чуточку!) больше того, чем это предусмотрено программой.

По специальности я химик. И считаю, что химия — самая интересная из всех наук. Да это и понятно: тот не специалист, кто думает о своей специальности иначе. Вот почему мне захотелось эту влюбленность в химию передать своим читателям.

Могла ли быть для этого тема лучше, чем рассказ о сверхмалых количествах вещества? Подумать только — химик уверенно отыскивает среди миллиардов — миллиардов! — посторонних атомов один — один! — атом нужного ему элемента. Сыщик, который среди миллионов людей (всего миллионов!) распознает преступника, слывет героем. А химики, «ловцы» сверхмалого, считают свою работу будничной и обыкновенной. И именно в этом заключается самая высокая романтика современной науки.

В мире книг о науке и техникеЯ совершенно искренне считаю, что в современной науке нет проблемы более захватывающей, чем проблема сверхчистых веществ. Ведь о причинах невероятного изменения свойств сверхчистых веществ многие химики и не пытаются спорить: они даже не предполагают, в чем здесь дело. Видимо, не случайно после выхода в свет первого издания «Девятого знака» я получил очень много писем не только от школьников, но и от своих взрослых коллег-химиков. Каждый из моих корреспондентов предлагал свою помощь в решении хотя бы какого-нибудь «кусочка» проблемы сверхчистых веществ.

В «Девятом знаке» рассказывается также о редких и рассеянных металлах. Мне кажется, это тоже очень интересная тема. В самом деле, металл, содержание которого в земной коре выражается числом со многими нулями впереди, благодаря усилиям химиков становится обычным материалом техники. Так было с бериллием, с литием, с редкоземельными металлами, с рением, с... Нам пришлось бы перечислить добрых две трети Периодической системы элементов, потому что именно столько элементов поставили химики на службу человеку за последние сто лет. И в этом немалая заслуга «охотников» за сверхмалым и сверхчистым.

В мире книг о науке и технике

Я с радостью отвечу читателям на все вопросы, которые у них могут возникнуть при чтении «Девятого знака», потому что, сознаюсь, ради того, чтобы эти вопросы возникали, я и писал эту книгу.

«Ядро — выстрел!» — моя вторая книга. В ней рассказывается о том, какое применение находит радиоактивность в современной науке.

На первый взгляд, в этой книге идет речь о фактах и событиях, нисколько не связанных друг с другом: о Наполеоне Бонапарте и об арабском мальчике-пастухе Мухаммеде-ад Диябе, о раскрытых кладах и еще не найденных сокровищах, о происхождении звезд и получении удобрений из воздуха. Но все это объединено одной темой — радиоактивностью. И, наконец, основное, о чем идет речь в книге, — это о том, как изучение явления радиоактивности позволяет формировать научное мировоззрение.

Юрий Фиалков

* * *
- на главную страницу -